Царевич, как-то уж слишком пристально косившийся в дальний закуток подвала, практически полностью скрытый в темноте, вздрогнул и вернул свое внимание к отцу:
— Ложной клятвой они сами лишили себя разума.
— Угум.
Афанасий Вяземский поглядел на крест в своих руках, на косящегося куда-то наследника и немного изменился в лице.
— А с этим что?
Только-только пришедший в себя после общения с царевичем, кандальник опять замер — угасшая было надежда на спасение собственной души разгоралась в его груди невидимым пламенем.
— Раскаяние его истинно. Господь наш милостив и всеблаг, и если сей муж призреет и вырастит должное количество сирот, душа его будет прощена. Или освободит столько же полонянников. Или каким иным способом спасет от смерти трижды по осьмнадцать православных душ…
С каждым словом десятилетний отрок говорил все тише и тише, уже откровенно всматриваясь в темноту, а потом и вовсе пошел туда мелкими шажками. Придержавший было его рукой за плечо, отец едва удержался от того, чтобы не перекреститься: очень уж явно на бледном лице сына выделялись яркие глаза. Слишком яркие!..
— Сынок?
— Отец, там кто-то есть.
Сразу несколько катов услужливо осветили один из закутков своего рабочего места, проявив забитого в колодки плюгавенького мужичка, самой что ни на есть рядовой внешности. Выдающийся вперед и не раз ломаный нос, большие залысины на голове, многочисленные ссадины и очень грустные глаза… Особенно левый — правый сильно заплыл и почти не открывался. Все тот же дьяк вновь проявил себя с самой лучшей стороны, выдав всем присутствующим краткую справку:
— Из ватажки, что творила гнусную татьбу на ярославской дороге. Трое показали на него, как на одного из ближних воровского атамана, сам же от того отнекивается. Атаман живым не дался, да и тати до последнего отбивалися — дюжину только и смогли скрутить.
Протянув руку, наследник подхватил деревяшку, кою обычно совали между зубов пытуемого (чтобы он не откусил себе от боли язык), и ткнул ей под чужой подбородок, заставляя узника вскинуть водянистые глаза:
— Крещен ли ты? Жить хочешь? Выйти на волю?
Не дожидаясь хоть какого-нибудь ответа на свои вопросы, наследник продолжил вопрошать:
— Убивал ли ты?
— Двоих только, и то заставили! Кашеварил я, да по хозяйству бегал!..
— Ложь. Говори, скольких убил?
Видя, что ему не торопятся отвечать, царевич рывком стянул одну из своих перчаток, дотронувшись голой рукой до виска разбойника:
— У-уоыааа!..
Чуть отдернув голову от зловония из распахнутого в крике невероятно жгучей боли рта, отрок повторил:
— Говори.
— А-уоа!!!
— Говори!
Шумно всхлипнув, «кашевар» сломался:
— Пятерых.
Отдернув руку, наследник задумался, совсем не замечая, как внимательно на него смотрит отец, его невеликая свита и приказные служивые.
— Ты говоришь правду. Но не всю. Ты… и есть настоящий Атаман? Не опускать глаза! Да, это так. Скольких же ты ПРИКАЗАЛ убить, что даже душа твоя смердит их ужасом и болью?
И вновь не дожидаясь ответа, старший сын царя чуть вытянул вперед руку, медленно сжав ее в кулак — после чего, даже привычных катов слегка оглушило долгим ревом, исторгнутым из груди плюгавого душегубца. Разжав пальцы и дав ему немного отдышаться, Дмитрий опять ткнул деревяшкой в подбородок. Позабыв об отце и других свидетелях, чувствуя полное единение с источником, наполняющим его тяжким ритмом своих пульсаций, едва разжимая стянутые ненавистью губы, он повторил свой вопрос:
— Сколько?..
Вновь начали медленно сжиматься детские пальцы.
— Скажу!!! Все скажу.
Откашлявшись и пару раз глубоко вздохнув, сбросивший маску «простого кашевара» воровской главарь мерзко ухмыльнулся, блестя разом оживившимся глазом:
— Мно-ого! Болото не привередничало, всех принимало. Мужиков лапотных, купчин толстобрюхих, баб да девок. Ох и сладкие они были! Да и ты ничего, смазливый. Я бы и тебя напоследок-то, хе-хе, употребихкх!..
Все ожидали крика, но его не было. Побелевшие от невероятной муки глаза, мелкая дрожь по всему телу, едва слышный хрип — и поверх всего этого тихие слова десятилетнего мальчика:
— Пока я рядом, тебе не ускользнуть даже в смерть. Говори, скольких убили по твоему приказу?
— А-ахх! Две сотни… и еще семь десятков… может, кого и запамятовал.
— Женщины?
— Да.
— Дети?
— Не отпускать же их, сиротинушек, было, на поживу дикому зверью? Кх-ха, кхе-хе-хе!..
Тонкие пальцы сжались в кулаки, но атаман продолжил кашлять-смеяться, ничуть не ощущая какой-либо боли.
«Что со мной? Зрение плывет, во рту металлический привкус, тошнит. И откуда у меня такая ненависть? Она как будто моя, и не моя одновременно. Не стоило мне все это начинать…».
Вытерев отчего-то влажные губы, Дмитрий поднес руку ближе к глазам, недоуменно разглядывая мазки собственной крови. Все так же мерно и тяжело пульсировало средоточие, незаметно для хозяина вбирая в себя из воздуха и стен застарелую боль…
— Твоя душа черна, и ей нет места ни в Свете, ни в Тьме.
