Легкое касание губ высекло новую искру, и через несколько вдохов мы снова вспыхнули, будто ночной пожар в спальне выжег еще не все.
Когда за окном рассвело, я почувствовала только, как меня укрыли одеялом и услышала тихое «Спи».
Декабрьское утро выдалось зябким, как и положено. Но что странно, для меня морозный воздух казался все таким же пьянящим, как и весенний. Я будто впервые жил.
Деревянные ступеньки покрылись инеем, и борозды от когтей на краях стали особенно заметны. Я оглянулся на Донну, ожидая… и остро пожалел, что моя звериная ипостась не умеет улыбаться. Кошечка моя выползала понуро из тумана, едва не волоча большой живот по земле. Я понимал, что ей тяжко — носить двойню непросто. Но все не мог насмотреться… Какая же она у меня красивая!
Донна ворчливо рыкнула, направившись к лестнице, и с грацией тюленья вскарабкалась на веранду. Я нагнал ее в пару прыжков и, не сдержав порыва, принялся вылизывать все, что попадало под язык — морду, уши, нос, шею. Она фыркала, уворачивалась, ворчала, стойко принимая мои душевные порывы, но я никак не ожидал, что она тут же и сдастся, не найдя в себе сил дойти до гостиной…
Поведение ее зверя обескуражило Карлайла. Понятно, что выборка у него небольшая, но зверь Донны вел себя совершенно не так, как зверь его девушки. Я не вдавался в подробности, в чем отличия, для меня главное, что мы с Донной живем в гармонии. Да, она все еще толком не умела контролировать обороты, и иногда мне приходилось выходить с ней на прогулку под утро, но это даже нравилось. Мне доставляло удовольствие связывать эти две ипостаси своей женщины воедино. Благодаря ей мне открывался какой-то потайной мир, недоступный никому. Потому что ее зверь был самой непосредственностью, настолько близкой к природе, насколько, наверное, были звери, существовавшие раньше и понимающие этот мир лучше таких, как мы. Я следовал за Донной по лесу и наблюдал, как она изучает все вокруг, словно котенок. Как прыгает в ночных фиалках за светляками, как карабкается по деревьям и гоняется за сонными грызунами по подлеску. Утром я зазывал ее обратно в дом, дожидался оборота и утаскивал спать в кровать, а она только сонно спрашивала, где ее носило… и снова засыпала.
Только сегодня что-то совсем выдохлась. Пришлось оборачиваться первому.
— Эй, пошли, — подполз к ней на четвереньках и уселся рядом. — Пора отдохнуть…
Малышня в ее животе уже проснулась и вовсю разминала конечности, выпирая ими из живота. А меня обеспокоила мысль — а если срок подошел? Доктор предупреждал, что она может родить раньше.
— Донна, — позвал я серьезно. — Нам надо в больницу, да?
Ее зверь выгнулся и перекатился на спину, выпячивая живот и подгибая лапы.
— Не пугай, — провел ладонью по ее пузу, чувствуя, как резво пинаются дети. — Приучила малышню гулять по ночам. Сама-то будешь дрыхнуть…
И я улыбнулся, укладываясь рядом и обнимая свою хищницу. Она невозможно вкусно пахла — морозной свежестью и терпкой хвоей.
— Люблю тебя, — зарылся носом в ее холку. — Слышишь?
Ответом мне стало ленивое урчание. Я не говорил Донне, что люблю. Я это "делал". Хоть времени у нас постоянно было в обрез, я каждую свободную минуту стремился к ней. С момента моего возвращения из тюрьмы мы с ней закрылись в собственном мире — перестали появляться где-либо вообще, давать интервью и избегали любого внимания, потому что нам не хватало времени друг на друга. И я готов был ходить за ней не только ночами, но и сутками напролет, лишь бы быть рядом как можно дольше…
Заключение в камере перевернуло мой мир. Я понял, что в любую минуту кто-то где-то может решить, что я должен оказаться за решеткой. Такое не забывается. И хотя причин не доверять Виммеру у меня больше не было, страх остался. А желание выворачиваться наизнанку ради кого-то потеряло яркость. Пожалуй, обо мне перестанут говорить и выделять среди прочих, но теперь было плевать. Потому что важным стало другое — вот эта теплая большая пузатая кошка в объятьях и все, что с ней связано.
— Донна… я замерзаю…
Она вздохнула, перевернулась на подгибающие лапы и, тяжело поднявшись, поплелась к двери. Я направился следом, помог ей позаботиться о человеческой ипостаси — вскарабкаться на диван в гостиной — и направился в кухню сварить кофе.
— Доброе утро, — прокряхтела она сонно от входа, кутаясь в плед, что я ей всегда оставлял.
— Привет, — обернулся от кофеварки. — Как ты?
— Хорошо, — улыбалась она. — Выспалась. И очень хочу, чтобы теперь и ты выспался…
Я позволил себе обнять ее лишь коротко — боялся задушить своей бездонной тоской. Только в звере отдавался порывам, пока она не видит… Донна задержалась рукой на моей шее и не позволила сбежать за кофе:
— …Рон, тебе надо принять, что ты не можешь всегда быть рядом, — заглянула она в мои глаза, и во рту враз пересохло.
— Я не смогу, — нахмурился и, более не ограничивая себя, сгреб ее в объятья и усадил к себе на колени.
— Мы тебя раздавим, — заерзала Донна, но я не пустил:
— Вы все очень маленькие, чтобы меня раздавить, — усмехнулся.
— Рон…
— Я не смогу. Даже не хочу пытаться, Донна…
