— Ну что ты, мой милый? — Леон негодующе махнул рукой. — Любой эксперт подтвердит. Статуэтки сделаны две тысячи четыреста лет назад в Древней Греции во времена Праксителя. А называются танагрскими по имени того городка, где их нашли. Тетка меня раньше очень любила. Я у нее бывал каждое лето. Но однажды я стащил эти статуэтки. Хотел пригласить в кино и угостить мороженым двух девочек. Полдня не мог продать. Просил за обе сто рублей. Старыми деньгами. Надо мной смеялись. Я даже плакал от обиды. Хромой сапожник на углу купил за семьдесят рублей. А тетке потом, подлец, сказал, что дал мне сто. Скотина. Иначе не хотел вернуть… С тех пор я не видел ее. Говорят, стала совсем плохой. Я скоро поеду к ней, буду целовать ее руки, и она простит. Я знаю. Она очень податлива на ласку. Чувствительная старушенция.
— Сколько же лег назад она последний раз видела тебя? — замирая, спросил Алик.
— Пятнадцать. Конечно, я очень изменился. Теперь уже не такой легкомысленный, каким был раньше.
— Да, — очень искренне подтвердил Алик, — ты славный парень. Тебе бы только оседлать удачу. Верно?
— Конечно, — Леон закурил. Он почти не закусывал. — Меня утомляет мелочность и суета людей. Все какие-то ужасно сквалыжные, жадные. Никому нет ни до чего дела. Когда я получу в наследство статуэтки, я, как Флобер и многие другие люди искусства, построю себе башню из слоновой кости и буду жить в ней, презирая всю эту пошлую массу.
— Построишь настоящую башню из слоновой кости? — удивленно хихикнул Алик. — Да где ты возьмешь столько слоновой кости?
— Ты ничего не понимаешь, — обиделся Леон. — Это художественный образ. Я не буду ни с кем общаться. Я буду жить для «чистого искусства».
— Еще бы! Ведь ты станешь очень богатым человеком. Сколько примерно стоит одна статуэтка? — осторожно осведомился Алик.
— Точно не знаю, но полагаю — не меньше, чем сто тысяч долларов каждая.
Леон гордо вскинул голову и расправил плечи. На его лице плавала сладенькая самодовольная улыбка. Он уже, очевидно, ощущал себя жителем башни из чистой слоновой кости.
В конце концов он так наклюкался, что Алику пришлось на себе тащить тяжелое, как бревно, бесчувственное тело Леона в его обиталище.
Досконально вызнав все у Леона, Архипасов потерял к нему интерес и заторопился домой.
Алик ожидал, когда направлялся сюда, что попадет в непроходимую хлябь с тучами гнуса, унылым небом, бесконечными дождями и туманами. А здесь были пахучие желтенькие сосны, веселое солнышко, чистый воздух, высокое синее небо… Все бы хорошо, но… что-то угнетало, давило его. Может быть, то был безотчетный страх, что и его, Алика, могут оставить здесь.
— Нет и нет, — заявил утром Алик, — этот солнечный климат мне не подходит. Я собираю чемоданы и отбываю.
— Да, — грустно согласился Леон, поглаживая свое продолговатое лицо, — я тебя понимаю.
— А почему, Лео, ты не бреешься? — с состраданием спросил Алик. — Надо следить за собой. Нельзя же так опускаться! У тебя нет лезвий?
— Не поэтому, — коротко ответил Леон. — Просто не хочу. Не хочу, и все. Я и не умываюсь. Все умываются, а я не умываюсь. Могу же я быть хоть в чем-то оригинальным.
— Умываться надо, даже кошки умываются, — без обычной иронии и даже задумчиво молвил Алик. — А не лучше ли, скажем, для оригинальности не обедать?.. А? Взять и не обедать.
— Ты с ума сошел! Я и часа не выдержу.
— Тогда не работай.
— Совсем не работать нельзя. Нарушаются условия контракта. За это выставят отсюда в два счета. Я и так все делаю через пень колоду. Надо мной смеются, но терпят. Хочешь посмотреть, как живут серьезные ребята? — с грустью спросил Леон. — К сожалению, больше не могу предложить ничего приятного. У них уют, порядок.
— Нет, милок, — ответил Алик. — Не желаю. Ах какой позор для интеллигентного человека так опуститься! Ведь за твоими плечами великая культура.
— Ты прав. Это меня больше всего убивает, — серьезно ответил Леон. — Пожалуйста, не называй меня «милок».
— Хорошо, Леон. — Архипасов говорил с ним, как с больным, — тихо и жалостливо.
— Извини, Алик, — дотронулся тот до руки гостя, и в этом жесте была стыдливая признательность. — Я не мог достойно принять тебя. В былые времена мне нетрудно было бы разыграть из себя этакого принца… Я всегда был хорошим мистификатором. Иногда получалось так здорово, что я сам начинал верить. Но здесь эти номера не проходят. Я ведь по этой части настоящий художник. Да, я обманывал, не ради наживы, а во имя любви к искусству. Меня увлекал сам процесс. Красота розыгрыша. Но однажды я попался. Они ничего не поняли и предъявили мне какие-то ужасные вульгарные обвинения.
— Возьми себя в руки, — посоветовал Алик. — Не теряй лица.
— Знаешь, это очень трудно, когда заранее уверен, что ты все равно проиграл. Для успеха требуется душевный подъем, особый настрой. А может ли он быть у человека, стоящего на утерянных позициях? Недавно меня с треском выгнали из очень приличного дома. На этот раз я не валял дурака. Я влюбился по-настоящему. Она могла бы стать моей счастливой звездой.
— Да, ты парень не промах, — в тон ему дурашливо сказал Алик.
