Когда расправились с виноградом, Юраша подал всем по большущей, налитой тяжестью медово-желтой груше, пахнущей солнечным садом, сухой корой, паутиной, пчелами, сладким клевером и еще бог знает чем невообразимо летним, здоровым. Одновременно, как по команде, они прямо-таки впились в груши, и на их лицах разлилось наслаждение. У Юраши густой сок потек по подбородку. Подхватывая его языком, он смешно причмокивал.
— План-минимум — искупаться и пообедать, — бодро предложил Алик.
Искупавшись, разошлись по кабинам переодеться. Алик не выдержал:
— Послушай, дружок. Кажется, я тоже схожу с ума. Ты прав. Это что-то неправдоподобное. Слишком прекрасно. Просто ошеломляет. Даже не верится. К тому же я никак не могу сделать выбор. Какое-то наваждение. А может, я просто переутомился или перегрелся на солнце?
Юраша засмеялся:
— Нет, ты не перегрелся. Это забирает под самую селезенку. Аж начинаешь задыхаться. Вот что такое настоящее ощущение. А ты говоришь — поэты, композиторы… Зачем таким поэзия? Им нужна роскошь, удовольствия — тогда они твои. Хоть ставь, как статую, и любуйся.
— Эх, Юрашка, — вздохнул Алик. — Не знаю, не знаю. Но, очевидно, правда твоя.
…В ресторане на джаз-оркестр напала веселая истерика. Саксофон мог поднять даже мертвого. Тромбон громко плакал и смеялся. Ударник-маг выделывал палочками чудеса, улыбался женщинам, посылал им воздушные поцелуи, пианист качался, как завороженная индусом змея, только много быстрее, и в экстазе едва не стукался головой о клавиши, гремели тамтамы и медные тарелки.
Алик разглагольствовал. На него нашло. Он излагал свое кредо девушкам, которые пришли в роскошных вечерних платьях, при виде которых Алику показалось, будто внутри у него произошло землетрясение и все обвалилось, но он быстро выбрался из-под завала и с небывалым подъемом и воодушевлением заговорил и уже не мог остановиться весь вечер.
А девушки аккуратно кушали, пили понемногу шампанское и поощряли его восхищенными взглядами. Алик налил в рюмки себе и Юраше коньяку.
— Расскажите, пожалуйста, что-нибудь интересное, — сладким голоском попросила Юрашу брюнетка, с поощряющим вниманием глядя на него.
— Интересное? — опешил Юраша и наморщил свой, похожий на хорошо обкатанный волнами камень, лоб. — О чем, помилуй бог?
— Из своей жизни, — уточнила брюнетка. — Вы столько видели, столько знаете.
— О многом интересном из своей жизни он предпочел бы умолчать, — не преминул вставить шпильку этот зубоскал Алик.
— Он преувеличивает, — нервно дернулся Юраша, поерзал на стуле, пошарил взглядом по окружающим лицам, словно пытаясь позаимствовать у них подходящий сюжетец. — Закусывайте, пожалуйста, — Юраша подцепил вилкой крупную черную маслину и протянул брюнетке. — Глотайте с косточкой — она так же полезна, как мумиё.
— Благодарю вас, — благовоспитанно сказала брюнетка, тщательно обсасывая косточку, однако не решаясь проглотить ее.
— Сам ты мумиё, — сердито сказал Алик. Этот мартовский кот начинал раздражать его. В присутствии хорошеньких женщин он совершенно терял голову, становился невыносимо наглым. Да еще воображал, что его манеры есть не что иное, как утонченный аристократизм.
Девицы засмеялись. Юраша морщил лоб и пялил глаза, потом принужденно показал зубы:
— Со мной был забавный случай. Поздно вечером я закончил читать очень страшную книгу и хотел закрыть окно — я живу на первом этаже. И вдруг вижу, рядом по наружной стене тянется волосатая рука с растопыренными пальцами. Я заорал как сумасшедший.
— Представляю, — ухмыльнулся Алик, старательно обкусывая маслину. — И что же дальше?
— Ничего, — посмотрел на него левым глазом Юраша. — Оказалось, дворник хотел выключить лампочку. Он охнул и мешком свалился на землю. Инфаркт. Два месяца в больнице лежал.
— Ничего себе, веселенькая история, — сказал Алик. — Шариков в своем репертуаре. Я не ожидал, что ты такой нервный, дружок.
— Не называй меня «дружок», — засопев, попросил Юраша. — Мне это не нравится. Я тебе не собачка.
— Ладно, милый. Не нравится — не буду.
Вокруг бурлили ресторанные страсти, сновали официанты с подносами, вновь заняли после отдыха свои места музыканты. Алик, Юраша и их подружки непринужденно шутили, рассказывали анекдоты, мило улыбаясь, услуживали друг другу.
Поджарка вызывающе шипела на сковороде. Юраша схватил кусок мяса и стал дуть на него, перехватывая то одной, то другой рукой. Потом, мотая головой, как пес, откусил добрую половину и, жмурясь от удовольствия стал жевать.
— Шариков, — притворно вздохнул Алик, — когда ты научишься вести себя за столом? Мясо надо есть с помощью ножа и вилки, а не рвать зубами, как первобытный дикарь. Ты ведь не в лесу, а в приличном обществе.
— Так вкуснее, — сказал Юраша с набитым ртом.
— Ладно, — смилостивился Алик, — что было, то было. И здесь ни убавить, ни прибавить, как писал поэт. Переменим пластинку. Вы, Катенька, знакомы с Иммануилом Кантом?
Катенька, румянясь, захлопала ресницами. Ее физиономия напряглась в энергичном умственном усилии. Глаза — два кусочка весеннего неба — замерли без движения.
