Новая победоносная война Великого Рима.Император Траян строит планы: как потратить дакийское золото.У царя Дакии Децебала свои планы — разгромить римлян и расширить свое царство.А императорский племянник и военный легат Адриан мечтает стать наследником Империи.У центуриона Гая Остория Приска планы попроще: вернуть себе состояние и доброе имя. Для этого нужно немного — проникнуть в столицу Дакии, выяснить, как взять эту неприступную крепость, и отыскать в диких горах несметные сокровища Децебала.Только у легионеров Пятого Македонского легиона нет никаких планов.Им просто хочется выжить.Кому улыбнется Фортуна?Как всегда, самому дерзкому…
— Не езди один, господин… — Говоря это, раб старательно делал вид, что высыпает из деревянного ведра опилки на двор почтовой станции. — Час назад прибыл легат со свитой. — Раб мотнул лохматой головой в сторону повозки, из которой выпрягли мулов. — Они отправятся в Дробету завтра поутру. Езжай с ними…
— О чем ты? — Приск оставил в покое упряжь жеребца и повернулся к Попрыгунчику. На почтовой станции центурион не менял коня, а лишь воспользовался стойлом и кормом государственной службы.
Резвый достался ему недорого из-за вздорного нрава и пугливости. Но Приск любил дерзкого жеребца, каждый день проверял, нет ли потертостей на спине, осматривал — не сбиты ли копыта. Ненадежные подковы, которые вечно сваливались, он не использовал.
Раб огляделся — нет ли кого поблизости. Ссадина на его скуле почернела, а глаз полностью заплыл. На тунике (рубаха всего одна, так и не постирал) засохли пятна крови. Вид у парня был еще тот.
— В таверне всякое говорят… Люди глупые, думают: уши у меня проколоты, я и не слышу ничего, а я слышу…
— И что такого интересного ты услышал, Попрыгунчик?
Прозвище рабу как нельзя подходило: он редко стоял спокойно, а, двигаясь, все время смешно подпрыгивал. «Если бы Резвый родился человеком — выглядел бы так же нелепо», — подумал Приск и улыбнулся.
— Ничего такого. Но одному тебе опасно ехать в Дробету. Это точно. Клянусь Аполлоном-Спасителем!
— Что за легат? Командир легиона? Какого?
— Нет, командует не легионом. Выше бери. Зовут Гней Помпей Лонгин.[3] О нем тут на станции часто болтают.
— Помпей Лонгин? — Приск изобразил задумчивость. А сердце забилось сильнее. Центурион едва сдержал торжествующую улыбку. Неужели возможно такое совпадение? Вот так повезло! Судьба! А он даже не сулил поставить Фортуне алтарь. Бескорыстно решила помочь капризная богиня…
— Помпей Лонгин, говоришь? — До конца в такую удачу не верилось. — Ты не ошибся?
— Точно, господин.
Приск на миг задумался: нет, не о том размышлял — оставаться или нет, а как оказаться подле Лонгина будто невзначай. Ненавязчиво. Будто и не стремился сам — просто Судьба свела. Вот именно — Судьба.
— Отведи-ка Резвого назад в конюшню да пригляди, чтобы ему засыпали самого лучшего корма, — приказал центурион Попрыгунчику.
Это прозвучало так: «Я последую твоему совету».
На почтовую станцию центурион Гай Осторий Приск прибыл накануне поздно вечером и, едва перекусив, завалился спать в гостинице при станции. Проснулся он поздно: торопиться центуриону было незачем — от отпуска оставалось несколько дней, но в Эск домой он уже не успевал, а возвращаться до срока на службу в Дробету тем более не хотелось. А главное, известие, что он должен был сообщить Кориолле, было печальным. Он представил, что все эти дни она надеялась, ждала, радостно замирала при стуке в дверь… И… ничего. Еще одно ложное известие, еще одна безрезультатная поездка. Четвертая за два года. «Последняя», — решил для себя Приск.
Наконец ближе к полудню, поднявшись и плотно поев, он вышел во двор, где и стал свидетелем обычной в общем-то сцены. Один из станционных рабов, волоча полное ведро воды, споткнулся и расплескал половину на каменные плиты. В теплый летний день почти и не провинность даже. Нерасторопный раб заслуживал окрика, на крайний случай — удара палки, чтоб в следующий раз внимательней смотрел под ноги. Но один из станционных рабов, судя по новенькой тунике и дорогим сандалиям — рабский начальник, вытянул Попрыгунчика от всей души раза три или четыре палкой, а потом, сбив на землю, принялся еще и ногами охаживать. При этом ведро опрокинулось и расплескалось окончательно. Несчастный закрывался руками, но напрасно — удары всякий раз приходились по голове и ребрам, а истязатель еще норовил добавить в пах и все бил и никак не мог насытиться. Приск, разозленный такой неуемностью, устремился к палачу, сгреб его левой рукой, а правой угостил ударом в челюсть.
— Будь болен! — пожелал истязателю.
Потом отпустил, отступил на полшага и еще раз ударил, в этот раз от души. Раб отлетел на несколько шагов, впечатался спиной в колесо стоявшей неподалеку повозки.
— Ты — на императорской службе, твое дело — служить, а не калечить собственность императора. — Произнеся сию поучительную речь, Приск обернулся к бедолаге, что теперь сидел, скорчившись, и отирал кровь с разбитой губы. — Как тебя кличут?
— Попрыгунчик, — сообщил тот.
