«Я сейчас проснусь», — уговаривал себя Приск, но колкость одеяла и кочковатый набитый сеном тюфяк под боком, холод каменной стены возле локтя — все это было слишком реальным. Не выдержав, Приск прихватил зубами кожу на руке и ощутил несильную, но вполне явственную боль (для него, не раз изведавшего и вражеское железо, и бронзу хирургического скальпеля, подобная боль в самом деле казалась несильной). Приск разжал челюсти. Не сон. А жаль…
Он подошел к окну — отодвинул узкую ставенку. Ночь дохнула в лицо метелью и режущим ветром. Призрачный лучный свет, то пробиваясь из-за туч, то исчезая, сочился в узкую щель переделанного окна. Приск услышал за спиной судорожный вздох и обернулся.
Лонгин сидел на кровати и растирал ладонью грудь.
— Болит? — спросил Приск.
— Ноет, — отозвался Лонгин.
— Закрыть окно?
— Нет. А ты, я смотрю, всегда засыпаешь сразу же, едва ляжешь.
— Это просто.
Жизнь в легионе научила Приска спать в любом месте. Даже если ты в тюрьме и наутро тебя ждет пытка. Пытка, обещанная самим царем Децебалом. Девять дней назад от императора Траяна наконец-то пришел ответ. Вежливый и ускользающе уклончивый: Траян уговаривал царя отпустить Лонгина, но при этом даже не намекнул, что готов выполнить требования дакийского царя. Напоминал о верности, что-то писал о благе царских подданных, о богатстве края. Получив ответ, Децебал немедленно призвал Лонгина к себе (Приск, естественно, тоже присутствовал) и велел зачитать послание императора вслух. Легат, сознавая, что ему зачитывают смертный приговор, выслушал его молча.
— Как понимать этот ответ? Объясни мне, римлянин, — сказал, нет уж, скорее прорычал Децебал. — Это согласие или отказ? А?
Приск, уразумевший за изысканным витийством твердое императорское «нет», промолчал, а Лонгин, сидевший в деревянном кресле напротив царя, сказал:
— Император колеблется.
— О чем ты? — Ясно было, что Децебал взбешен ответом, глаза его горели синим огнем, как не до конца прогоревшие угли.
«Неужели царь всерьез надеялся, что ради Лонгина император откажется от своих планов?» — в который раз удивился Приск. При этом он как бы смотрел со стороны, полагая себя и Лонгина уже покойниками. Этот отстраненный взгляд позволял ему не бояться и с особым вниманием наблюдать за происходящим, фиксируя детали.
— Да, несомненно, император не ведает, как ему поступить, — продолжал легат, будто и не заметил грозовых раскатов в голосе дакийского владыки. — Траян — великий человек, наилучший принцепс никогда не бросает друзей в беде, но пойти на твои требования ему как правителю Рима несказанно трудно. Позволь мне его уговорить. Я напишу ему письмо… вернее, продиктую… я продиктую… — Лонгин, начавший речь уверенно и твердо, посылая каждую фразу как волну прибоя на утес-Децебала, неожиданно сбился, зашепелявил и умолк.
— Я должен прочесть то, что ты напишешь! — потребовал Децебал, воспользовавшись внезапной паузой.
Он уже не сидел в своем деревянном кресле, а расхаживал по комнате.
— Читать чужое письмо? — Лонгин нахмурился.
— Я должен знать, что ты напишешь именно так, как обещаешь! — заявил Децебал.
— Хорошо, я покажу тебе мое послание, — уступил Лонгин с неохотой. — Но ты должен дать мне и моим людям послабление… — Он задумался, заранее мысленно перечислив нужные требования. — Чтобы можно было чаще выходить из дома. И чтоб нам дали пергамент, светильники и хотя бы небольшие ножи — резать мясо. Я уже не могу отрывать мясо зубами от целого куска. И чтобы Асклепия выпускали в крепость одного… И… письмо повезет центурион Приск.
— Нет! — тут же отрезал Децебал.
— Ты отказываешь мне? Тогда я не смогу ничего написать!
— Отказываю только в последнем. Центурион никуда не уедет.
Лонгин ожидал подобного поворота. Но все равно сделал значительную паузу, прежде чем сказать:
— Письмо должен отвезти мой человек, иначе Траян не поверит написанному. Тогда… Пусть отправится мой вольноотпущенник Асклепий.
— Хорошо, пусть едет вольноотпущенник. Но в сопровождении моих людей.
— Не боишься, что твоего посланца точно так же схватят? — спросил Лонгин.
— Даки не боятся смерти. Они встречают ее с радостью. Доблестных воинов ждет новая жизнь — так обещал нам Замолксис. А что ждет тебя, римлянин?
Приск едва не сказал: «Память потомков», — но благоразумно промолчал.
— Мне понадобится дня два или три, чтобы все хорошенько обдумать. Я еще слишком слаб и болен…
Разумеется, Лонгин привирал. И хотя его речь местами звучала невнятно, мыслил он по-прежнему трезво и четко. Однако Децебал ему поверил — потому что жаждал поверить, что еще есть шанс вернуть утраченное, уговорить Траяна отменить грабительски-унизительный мирный договор.
