Мы пока экспериментировали с микродозами, помня, что селитры у меня всего три мешка. И этого было катастрофически мало. Полученная смесь горела, но взрывалась до того уныло, что я даже загрустил. Да и первые выстрелы из отлитой пушечки получались на три с огромным минусом. Я что-то явно забыл, а вот что я забыл… я забыл. Так бывает, когда живешь третью жизнь подряд. Ну хоть без меня разобрались, что уголь нужен березовый, а не сосновый. И мельницу поставили, чтобы дробить и смешивать получившийся порошок. И инструмент бронзовый использовали, который искры не дает… А то первая партия бахнула так, что подмастерью чуть пальцы не оторвало. Благо там пороха всего щепотка была. Крутится в голове… Натрий… Калий… Кальций… Что-то из них хорошо, а что-то плохо… Поташ… При чем тут поташ? Поташ — это точно калий. Его издревле делали из белой золы… Да и сейчас делают. Мыло как иначе получить? Да! С поташом делали раствор, а потом осаждали какие-то лишние соли. Калиевая селитра так получалась. А еще зернение! Зерненый порох не намокает так! Точно. Значит, делаем лепешки, дробим, просеиваем, убираем пыль… Вроде бы так… Не тротил, конечно, но для наших целей пока сойдет. Если не получится нормальный порох получить, Ольвию нам не взять. Только парней зря положу…
Полтора месяца спустя. Конец февраля 896 года. Окрестности Ольвии (в настоящее время развалины недалеко от д. Парутино, Очаковский р-н Николаевской области).
Конец зимы — самое поганое время в степи. Скот голодный и тощий, а если оттепели перемежаются морозами, то он и вовсе валится от бескормицы и ран на ногах. Кони пробивают копытами наст, добираясь до травы, а за ними идут бараны, подчищая дочиста жухлую осеннюю растительность. Так они и живут вместе. Баранам без коней совсем тяжко. Степняки же в это время молятся, чтобы тепло пришло быстрее. Они сидят на зимних кочевьях, где столетиями пережидали холода предки, и греются в робком пламени очага, куда бросают кизяк. Плохо зимой в степи, и никто не ждет врага. Последним дурнем надо быть, чтобы сунуться туда до тепла…
— Окружайте! — скомандовал я при виде очередного аула, где зимовали не то мадьяры, не то болгары. Я не разбирался, мы резали всех подряд.
Войско шло стремительным маршем, рассыпавшись на несколько колонн. Здешние места орденские егеря знали неплохо, и множество аулов встретили нас малолюдством и изувеченными оспой лицами. Тут прошла эпидемия, которая собрала свою кровавую жатву. Кое-где люди все еще гноились оспенными язвами и метались в бреду. Они прикрывались от озноба не по местному роскошными одеялами, и я понимал, откуда эта зараза пришла. Деян постарался.
Тут нас никто не ждал, а потому степные роды, жившие селениями по десятку-другому семей, сопротивления оказать не могли. Мы не выпускали никого, а если кто-то и смог избегнуть смерти, то ледяная стужа и голод добьют беглеца за нас. Почему нас не ждали? Ну почему же! Нас ждали, но ждали месяцем позже и на триста миль севернее. Мы обозначили удар в сторону Галича, и каган, который тоже имел свою разведку, собрал там несколько тысяч всадников. Длинного броска вдоль южного берега моря, прямо к жемчужине его державы, не мог предвидеть никто. Безумие это… Полнейшее безумие. Ну а с другой стороны, у Владимира Мономаха ведь получилось. А мы чем хуже? Он разгромил половцев именно ранней весной, истребляя целые кочевья, обессиленные зимней стужей и бескормицей. Они после этого откочевали куда-то к предгорьям Кавказа, на десятилетия дав передышку измученной набегами Руси.
Скота у нас теперь было несметное количество. Воины-пехотинцы жрали мясо как никогда раньше, а в итоге и вовсе пересели на неприхотливых мохнатых лошадок, взятых в кочевьях. Аварские тысячи рассыпались по степи частым гребнем, расчищая дорогу трем батальонам лимитанов, которыми командовал княжич Мазовшанский. Он уже не считал наш поход безумием. После того как приговорили к смерти нобиля из великой семьи, он был готов поверить во все что угодно. А утвердился он в своем мнении окончательно, когда увидел выстрел из трехфунтовой пушки, которую мы тащили в обозе. На нее-то и была вся надежда. На нее и на два бочонка пороха. Больше у нас не было.
— Ольвия, господин! — ткнул рукой княжич. Как будто я сам не вижу.
