— Так значит, это цезарь Святополк убил своих братьев? — потрясенно спросил я, когда поток воспоминаний схлынул. — Ну, конечно! Это же он выиграл больше всех. Да как же я сразу не понял! Святоша проклятый!
— Аллилуйя! — Асфея с самым серьезным видом похлопала в ладоши. — Вы небезнадежны, ваша светлость. По крайней мере, с памятью у вас полный порядок. Итак, если мы всё, наконец, выяснили, вот вам мое желание: оставьте меня в покое и позвольте жить так, как я сама того пожелаю.
— Хорошо, — кивнул я. — Договорились. А теперь расскажите мне все остальное, патрикия.
— Ваша светлость! — Деян просунул голову в дверь. — Евсей Шлюхин доставлен.
— Он страшный хоть? — поинтересовался я для порядка.
— Как моя жизнь! — уверил Деян. — Ему в Мазовии ляхи морду булавой малость поправили. Он и раньше просто огонь был, а теперь с ним и вовсе в темноте лучше не встречаться.
— Веди! — кивнул я.
Да, Деян не подвел. Солдат Евсей Шлюхин оказался нескладным, худым, с длинными паучьими пальцами мужиком. Его лицо с левой стороны представляло собой обширную вмятину, потому что булава раздробила скуловую кость и выбила там все зубы. Тем не менее он смотрел на меня прямо и смело, а на Асфею — еще и с плотоядным любопытством. Солдаты — они такие, словно дети малые. Что на уме, то и на лице.
— Ты славно бился, Евсей! — обнял я его, а потом сунул руку в карман и вытащил оттуда рубль с профилем императора, который в зрелых летах имел довольно мужественный вид. Портреты на монетах не обновлялись очень давно.
— Выпей с парнями за мое здоровье! Медаль тебе выдам, когда в Братиславу придем. За храбрость!
— Да я… — губы солдата задрожали, а в глазах даже слезы появились. — Да мы за вас, ваша светлость…
— Все! Иди, — похлопал я его по плечу, и тот ушел, едва переставляя негнущиеся ноги.
В императорской армии такое отношение к личному составу, мягко говоря, не принято. Сегодня весь лагерь будет гудеть, а рубль этот он не только не пропьет, а еще до конца дней своих хранить будет и внукам показывать. Если доживет.
— Эх! Такая натура пропадает! Я ведь об этом моменте полгода мечтал, — с сожалением протянул я, с удовлетворением разглядывая Асфею, превратившуюся в восковую статую, воплощение ужаса. — Я его в интендантскую роту переведу, чтобы не убили случайно. Вдруг вы меня снова огорчить вздумаете.
— Господи боже, помилуй меня, несчастную! — перекрестилась Асфея. — Огради от такой судьбинушки. Я не нагрешила столько!
— Рассказывайте, патрикия! — требовательно посмотрел я на нее. — Что с цезарем Святополком случилось?
— Богу душу отдал. Неделю назад, — Асфея совершенно пришла в себя и сбивчиво затараторила. — Накануне вечером его царственность покушал плотно, вечернюю службу отстоял, а утром взял и не проснулся. Лицо синее и слюна на подушку течет. От огорчения помер, не иначе! Уж очень он батюшку своего любил. И доктор то же самое говорит. И ведь даже диадему императорскую цезарь наш надеть не успел! Великий препозит Артемий Петрович уж очень долго церемонию готовил. И папа Римский к тому времени не подъехал еще. Серьезное дело, оказывается, церемония эта. Послушайте, ваша светлость, о чем Великие семьи с его Блаженством договорились. Я же для того сюда и приехала, чтобы вы в горячности своей каких-нибудь новых подвигов не совершили. У нас в государстве сейчас полное согласие и порядок. Нам подвиги не надобны.
— А если меня все же на подвиги потянет? — бросил я пробный шар.
— Дитя свое пожалейте! — ледяным тоном сказала Асфея. — Служанка ваша, как с границы вернулась, с ведром не расстается. Вся столица гадает, сколько вы ей отступных дадите. Об заклад бьются даже. А я вот своим убогим умишком бабьим мыслю, что вы ее при себе оставите. И даже дитя признать сподобитесь. Вы ведь у нас такой необычный, ваша светлость! Ну что, угадала?
