Я хотел съязвить, что с ней можно сдохнуть от старости, ожидая следующего, но ее движения окончательно расплавили мой мозг. Сила вливалась толчками — столь мощными, что я уже не только стонал, но почти выл, сходя с ума от наслаждения. Женская энергия всегда подпитывала меня, но в этот раз я ощущал что-то запредельное. Я даже не видел ничего, только чувствовал все острее и ярче, с каждым толчком и каждым движением. Все ощущения сконцентрировались в одном месте, и я шипел что-то гадкое и нецензурное, побуждая Одри не останавливаться.
А потом все-таки перевернулся, вдавил ее в мягкий дерн и мятый ворох одежд.
— Следующий раз уже наступил, — прохрипел, фиксируя ее руки над головой, чтобы не гладила, не касалась. И не от того, что не нравилось. Оттого, что нравилось слишком сильно! Я хмелел от ее вкуса и запаха, от той силы, что мог получить лишь от нее. Наверное, все дело именно в этом. В ее особенной силе, что вызывает у меня дикое и неконтролируемое привыкание. Я просто катастрофически пристрастился к ней. Может, иллюзионы сродни дурману? Не знаю, но я точно стал одризависимым. И жажду получить ее снова. И снова. И снова…
А после сегодняшнего дня, боюсь, буду хотеть этого еще сильнее. Одри изменилась. Она словно с цепи сорвалась или, наконец, позволила себе то, что отрицала. Мы оба сорвались с привязи в жажде обладания друг другом и потому катались по траве с остервенением диких зверей. Первый раз лишь освободил пружину, держащую снаряд, и теперь мы неслись на полной скорости, не думая о направлении. Влажные губы, горячие пальцы, шелковые волосы в моем кулаке, изогнутая спина… Ее стоны. Те самые, что снились мне ночами, и я просыпался злой и возбужденный до предела.
— Лекс…
И мне нравится, как она произносит мое имя. Когда я внутри нее, когда тараню и хриплю, она выдыхает это протяжное «Ле-е-екс», и меня снова накрывает экстазом, судорогой сводит тело, и я ругаюсь от болезненного наслаждения.
Рухнул на землю рядом с Одри, поморгал.
— Ух ты, туман, — удивился, осматриваясь. — Я думал, у меня в глазах мутится.
— Туман, — согласилась златовласка, закинув руки за голову. Платье до сих пор болталось где-то в районе ее талии, как и нижняя рубашка, панталоны оказались на ближайшем кусте. Моя одежда тоже натянута кое-как, но было ужасно лень даже штаны поправлять. Перевернулся на бок, провел пальцем, рисуя на груди Одри какую-то загогулину. Кажется, я не могу не прикасаться к ней.
Пациент безнадежен.
Она тоже легла на бок, глядя на меня. Зевнула, прикрыв рот ладонью.
— Я бы сейчас выпила кофе и съела блинчики, — сказала Одри.
А я бы съел тебя. Откусывал бы по кусочку, слизывал сахар с кожи и растягивал это удовольствие, словно лакомка. Да. Совершенно безнадежен.
— Не отказался бы от кофе. А после ты рассказала бы мне, когда именно все вспомнила, — усмехнулся я. — Твои воспоминания давно при тебе, не так ли, детка?
Она застыла, мечтательная улыбка сползла с ее лица, и я ощутил сожаление.
— С чего ты это взял?
— Догадался. Ты все помнишь. И как давно?
Девушка нахмурилась, перевернулась и поднялась, натягивая свои тряпки.
— Ответь, Одри.
— Когда мы прибыли в Кайер, — сквозь зубы бросила она, не поворачиваясь.
— Значит, врала все время, — я сел, подобрал свой левый сапог. Правый почему-то остался на ноге.
— Я вспомнила… но не все сразу, — пробормотала она. — Первым то, что случилось в монастыре.
— Занятно.
— Что занятно? — покосилась на меня через плечо.
— Занятно было смеяться надо мной.
— Смеяться над тобой? — вспыхнула златовласка. Обернулась гневно. — Ты врал мне с того момента, как увидел в Долине! Наплел с три короба! И делал все, чтобы заполучить в постель, но сам не собирался и пальцем пошевелить, чтобы…
— Чтобы? — вкрадчиво сказал я. — Я предупреждал, что сделаю, если ты мне соврешь?
— Знаешь что, Лекс! — она уперла руки в бока, и грудь натянула батист рубашки. Да, поторопился я с разговором. — Да, я соврала! Ждала, когда ты сам скажешь хоть слово правды! И я не собираюсь извиняться, понял? И можешь не благодарить за свое спасение, я уже жалею о нем! Надо было оставить тебя умирать!
Она дрожащими руками натянула платье и принялась застегивать пуговички, путаясь в петельках и ругаясь.
— Ну что за гребаные пуговицы! — рявкнула моя нежная златовласка. Я уставился на нее с интересом. Одри топнула ногой. — Смрадный труп! Я всю жизнь пыталась быть хорошей! Хорошей, чтоб оно все в задницу провалилось! Доказывала всем подряд, что я не монстр с умением превращаться, что не виновата в магии, что не имею отношения к воровству дяди! Я была прилежной девочкой и мечтала о домике и добром муже! И где я теперь? — она сделала широкий жест рукой. Растрепанная, грязная, с опухшими губами и невероятно злая. Кажется, я сейчас снова задеру ей юбку. — Прыгаю на чернокнижнике, ору от удовольствия, участвую в похищениях, заговорах и переворотах! И знаешь что? — заорала она, яростно сверкая глазами. — Да пошло оно все! Мне надоело быть хорошей, надоело выпрашивать любовь, и ты тоже мне надоел! Ясно тебе? Катись ты к демонам, Лекс Раут!
