А я решил, что он еще узнает, что такое гнев Морозовых. Зря он не воспринял угрозу всерьез, ибо Снежана девушка мстительная, как оказалось, в ситуации с Радмилой. И очень хитрая.
Но в связи с произошедшим, когда мы выходили друг против друга в финале, я слабо представлял, что будем делать, потому что всё-таки подборка у них в пятерке оказалась очень сильной. Болотовы снова предполагали пустить газ, как сказал нам Тагай.
Ну, хорошо, в случае с газом у нас был хотя бы Муратов, который сможет воздухом отогнать его от нас. И по первым мощнейшим ударам по нашей защите стало ясно, что эти ребята церемониться не будут.
Толстой выкорчевывал из-под ног куски скалы и пытался размножить ими нас. А в нашей пятерке сил осталось не так уж и много. Все наши рунные цепочки были израсходованы, и мы лишь частично смогли их восстановить во время перерыва. А вот пятерка Толстого, такое ощущение, что совсем не поистратилась за время последнего боя.
Странно. Ну что ж, судьи бой не останавливают, значит, считают, что все в порядке. Я уже подумал о том, что стоит повторить финт с Мирославой и Костей, но этот момент Тагай проговорил:
— У них сейчас очень слабая оборона, слабый щит. Можно попробовать пробить его!
— Хорошо, — откликнулся Артём. — Если пробьем его, я смогу потренировать на них удушение. Но для этого надо прям конкретно перегрузить их оборону и при этом полностью сковать атаку.
— Нет, вы, конечно, молодцы, — сказал я, — но это надо ещё умудриться сделать.
— Возможно, нужно сбить их концентрацию, — предложил Костя.
В этот момент в нас летели комья земли, притом жидкие, с какой-то болотной жижей. Я, честно, выжимал из себя последние крохи энергии, чтобы защищать нашу группу. Мой источник находился на грани, а черпать энергию с капища я уже не рисковал.
— Так, — сказал я, — давайте экономить энергию. Тагай, — я повернулся к другу, — читай, кто что подготавливает, и говори мне.
— Хорошо, — ответил тот. — Толстой формирует новый ударный конструкт.
В Толстого полетел файербол — не сильный, но пробивающий защиту.
Ага, конструкт сбит. Следующим что-то начал готовить один из его подпевал.
Хлоп! Еще один файербол, не сильный, который практически не расходовал мой источник, но сбивал концентрацию с противника.
Отлично! Если использовать все вот так, мы сможем продержаться дольше.
Тагай и дальше указывал на тех, кто готовил следующий конструкт. Мы с Артемом стремительно целились и сбивали с них концентрацию поочередно. Это было похоже даже не на удары, скорее на укол иглой. Но сделаны в самый неподходящий момент, когда магу нужна самая серьезная концентрация.
Однако наши противники, кажется, тоже собрались. Вокруг буквально гудели от напряжения силовые щиты, даже те, которые закрывали зрителей от наших конструктов. А мы вытягивали все больше и больше, вошли в азарт и принялись драться, иногда чуть ли не один на один.
В этот момент я почувствовал какое-то единение своей боевой пятерки. Я понял, что вот именно сейчас мы стали тем боевым организмом, который и должен быть на поле боя. Но и пятерка Толстого нам не уступала по своей силе. Они превосходили нас, но при этом я чувствовал, что мы можем взять вверх.
Да, резерв уже просел, но и у них резерв просел. И тут мы разом ослепли на секунду, дезориентированные. А в следующий миг я услышал сквозь гул щитов ревущую сирену и объявление:
— Внимание! Внимание! Произошел прорыв демонов! Всем покинуть открытое пространство, попытаться забаррикадироваться в помещениях в целях самообороны!
И будто только и дожидаясь этих слов, со стороны телепорта на трибуны стадиона накатила лавина демонов.
Ада фон Аден улизнула от матери с дедом, затем потихоньку прихватила аптечку у одного из лекарей, который был увлечен происходящим на поле боя, и двинулась за пределы стадиона вслед за Голицыным.
Да, она уже не испытывала такой детской привязанности к нему, но всё-таки, вспоминая какие букеты он ей дарил и что за слова говорил, считала нужным хотя бы немного поддержать того. Тем более, что им вскоре предстояло учиться в одной группе.
Нашла она его в сотне метров от стадиона, где он материл на чем свет стоит всё вокруг, включая свою судьбу, в ярости отстреливал сосульками в разные стороны и вообще вёл себя достаточно неподобающе.
— Коль, — позвала его Ада.
Никакой реакции.
— Коля.
Снова никакой реакции. Тут она вспомнила, какое произношение его имени он не любил больше всего.
— Николашенька, — проговорила она.
Голицын вздрогнул и резко обернулся к ней.
— Какого хрена ты поперлась за мной? — рыкнул он.
— Ну, как же, — Ада была абсолютно спокойна. — Тебе ж лицо, вон, до крови начистили, надо же обработать.
— Ничего, само заживёт, — с выражением непринятия проговорил Голицын. — Я — воин.
— Ну-ну, — кивнула Ада. — Ты говоришь прямо как мой отец: мол, на мне всё как на собаке заживает.
— Именно так, — ответил на это Голицын.
— Ладно уж, вони, давай садись уже, подставляй свою рожу. Чего бесишься?
— Чего мне не беситься-то? — ответил Голицын. — Меня теперь все предателем считают, хотя я никого в своей жизни не предавал.
