Вместе с потоком магмы в воздух вырвались различные летающие создания: фениксы, драконы, какие-то жар-птицы, рароги в огромном количестве. Все, что могло летать и гореть при этом, вышло на мой зов и устремилось на уничтожение моих врагов.
Я стоял и наблюдал за тем, как моя сила уничтожает и перемалывает врага. Да, возможно, на этот раз это последнее, что я сделал. Но чувствовать столь великую мощь, исходящую от себя самого, — самое лучшее в мире чувство.
Но смерть всё не приходила. Сила, клокочущая во мне, поддерживала мою жизнь. Я буду драться, черпая энергию напрямую из изначального пламени, я буду уничтожать всех, кто посмеет идти на мою землю! Я сожгу все эти легионы!
И когда новые орды демонов, заполнившие равнину, стремились ко мне, я только слабо усмехнулся. Моя семья в безопасности, а значит, я могу чувствовать себя спокойно.
— А с вами, — я окинул взором на несметные полчища, — мы ещё повоюем.
Тагай пришёл в себя рывком. Он быстро огляделся и понял, что происходит нечто ужасное. Да, он находился всё в той же пещере, только теперь стены озарял мертвенный свет, исходящий то ли от кристаллов пучками вросших в скальную породу, то ли они отражали какой-то другой свет, который мог исходить хоть от воды, хоть от мха. Здесь всё фосфоресцировало и отбрасывало неверные блики на окружающее. Но рассматривать это было некогда: понимать причину света скоро станет просто некому. Друзей Тагая уже оплели, их уже начали жрать, высасывать из них живые соки. Надо было действовать моментально, сейчас же. Но пауки, множество хищных тварей, уже подбирались и к нему. Пока ещё удавалось их сдерживать, но с каждой секундой становилось всё сложнее и сложнее.
При этом нужно было вытащить своих друзей, защитить их от того, что пытались с ними сделать эти отвратительные твари. Он понял, что ему ничего не остаётся, как отрешиться от себя самого и перехватить управление над пауками, чтобы те отошли от друзей.
Он сосредоточился, пытался увидеть те невидимые нервные связи, которые есть у каждого живого существа. Есть мелкие разряды, которые заставляют существо что-то делать. Если воздействовать на эти разряды, можно перехватить управление, можно внушить, что сейчас нужно делать нечто другое, а не то, что творит эта особь.
Но у него ничего не получалось. Друзья орали от боли. У него самого из носа от перенапряжения толчками вытекала кровь, но ничего не выходило.
Тогда Тагай повернулся, увидел вытаращенные глаза Джузеппе Росси и закричал ему:
— Давай помогай! Надо вытаскивать их отсюда! Я попытаюсь задержать!
Но Росси не мог двинуться с места. Его уже тоже, чавкая и предвкушая славный обед, окружали и опутывали паутиной пауки. И тут Тагай понял, что все вокруг орут, кричат от боли, от страха, от безысходности.
Витя кричал:
— Спасайся сам! Ты ещё сможешь…
Костя пытался барахтаться, но тоже орал:
— Помоги Мире! Не бросай её!
И голос его становился всё тише и тише, как будто он был в изнеможении, словно из него уже высасывали последние соки. Вот-вот ситуация станет необратимой. Уже скоро нельзя будет помочь никому.
И Тагая внезапно укололо, как будто иглой, точно чьё-то жало пробралось ему между рёбер. Но это заставило его лишь остановиться. Он дрожал от всего: от боли, от осознания ситуации, от приема боли своих друзей. Но всё это лишь помогло ему замереть, закрыть глаза и сосредоточиться.
«Вот же он, канал, — понял он. — Канал их связи на троих, который мы уже неплохо развили». И поскольку Тагай был ретранслятором, он находился в самом центре этого канала связи.
Если бы то, что предстало его глазам, его ушам, было бы правдой, сейчас бы этот ментальный канал трясло бы так, что у него бы крошились зубы в челюстях. Но ничего подобного не происходило. Канал был относительно спокоен. Со стороны фон Адена чувствовалась железная решимость. Холодная, точнее огненная, но ни разу не паническая, не отчаянная. Он был могуч, решим и расчётлив.
Такого не может быть в том случае, если тебе прямо сейчас отгрызают ноги по колено. То же самое происходило и с Костей. Его канал был напряжён, но не истеричен.
«Да и вообще, — подумалось Тагаю, — Костя совсем был не склонен к истерике. Если бы ему грозила опасность, он бы обернулся в демона и драл бы всех на мелкие лоскуты до тех пор, пока мог бы это делать. В конце концов, он мог влюбить мальчиков в девочек и отвлечь их всех от себя и от друзей. Почему же вместо этого мои друзья истерят? Так не бывает».
Он сосредоточился, уйдя в медитацию ещё глубже, полностью наплевав на чувствующуюся боль, на слышимое ушами чавканье, на стоны, на коконы, образующиеся вокруг. Его сейчас интересовало другое. Он тоже стал холодным, спокойным и отстранённым.
Тагай перестал реагировать на стоны якобы своих друзей, на пауков, крутящихся возле ног. Он входил в состояние медитации. Он не тратил ни на что вокруг ни крупинки энергии. Вся его энергия была в сосредоточенности, в спокойствии и, что самое главное, в отслеживании связей.
