И дело даже не в том, что могли возникнуть проблемы с фон Аденами или с Рароговыми. Нет, он видел их лица, когда пришёл вместе с Салтыковыми. Он понимал, что лично к нему претензий нет, но всё равно как будто что-то разбилось в нём, причём окончательно. Как будто он утратил последние крупицы надежды на светлое будущее. Впереди он видел только мрак и ничего кроме.
И тогда на следующий день, когда в городе все уже шептались о том, что в окрестностях Екатеринбурга накрыли целую банду, причём половину из неё вместе с предводителем безжалостно уничтожили, сам Николай надел парадную форму и пешком пошёл в Генштаб на поклон к одному высокопоставленному лицу.
Его форма дала некоторые плюсы. Его не послали сразу, а дежурный на контрольно-пропускном пункте спросил:
— Вы к кому, курсант?
— Меня зовут Николай Голицын, — сказал он. — Я хотел бы записаться на приём к Захару Григорьевичу Чернышеву.
Дежурный смерил Николая взглядом, но всё же кивнул и отошёл от КПП, чтобы передать кому-то просьбу посетителя. Затем вернулся и сказал:
— Ожидайте. В течение нескольких минут будет ответ.
Через три минуты в кабинете у Чернышева посыльный уже докладывал:
— Здравия желаю, ваше сиятельство. К вам на приём просится студент, точнее, курсант ВАМ ХЕР, некто Николай Голицын. Что прикажете делать?
Чернышев мгновенно помрачнел и посмотрел на посыльного.
— Пропустить, — резко ответил он.
Когда Голицын зашёл в кабинет, он сразу же увидел, что начальник штаба сидит недовольный, и, скорее всего, это из-за визита Николая. Судя по всему, он не хотел бы сейчас видеть ни его, ни кого бы то ни было ещё, кто напомнил бы ему о существовании Александра Сергеевича Ермолова. Но это было неважно.
Голицын понял, что на данный момент терять ему больше нечего. А если и есть что-то, то немного. Есть смысл сыграть ва-банк. Поэтому он посмотрел Чернышеву в глаза, почувствовал тягостную пустоту внутри и проговорил:
— Захар Григорьевич, я пришёл к вам за помощью.
Чернышев скривился ещё больше.
— Вы прекрасно знаете ситуацию, произошедшую с моим дядей. И, наверное, в курсе, что она достаточно сложная. Я прекрасно понимаю, что многого там не сделать. Но, как вы можете помнить, ситуация с Кириллом Валерьевичем тоже была не самой простой. Поэтому прошу вас, посодействуйте в меру.
— В какую ещё меру? — сквозь зубы процедил Захар Григорьевич.
— Ну хотя бы чтобы его не отправили на каторгу, — проговорил Николай, — или на Стену. — Пусть его отправят в ссылку в имение. Мы с матерью проследим, чтобы он не покидал его пределов.
— Послушай ты, — проговорил Чернышев.
Затем побледнел, позеленел, сжал кулаки, сминая какую-то важную бумагу, но руки его дрожали.
— Послушай ты, щегол! Твой дядя — идиот, ясно⁈ Ему говорили не лезть на рожон, но он никого не послушался. Поэтому куда он идёт, туда и дорога. А ты!..
Он встал из-за стола, оперся на трясущиеся от ярости руки и подался к Голицыну ближе.
— А ты, если ещё раз попытаешься вломиться с ноги ко мне в кабинет и затребовать каких-то непонятных услуг за несуществующие события давней древности, за которые мы давным-давно расплатились с твоим дядей, ты вылетишь не только отсюда. Ты вылетишь из Академии и окажешься в ещё более глубокой заднице, чем сейчас находится твой дядя. До Стены ты, сука, даже не доедешь — это я тебе гарантирую.
Николай почувствовал, как и у него сами собой сжались кулаки, но дергаться сейчас было бы бессмысленно. Если он только попробует как-то доказать свою правоту, его тут же скрутят, и Чернышев приведёт свои угрозы в исполнение немедленно. Он и так на него уже после сегодняшнего дня будет иметь зуб, но это всё-таки отсроченное событие. А вот если Николай попытается что-то предпринять сейчас, последствия будут куда страшнее.
Николай буквально почувствовал, как у него похолодели ладони, и прикрыл глаза, чтобы приказать себе не делать глупостей. Сейчас этого делать было нельзя! И вдруг у него открылось некое второе дыхание. Он просто встал, поклонился и сказал:
— Я всё понял. Здравия желаю! — после чего вышел вон.
Но на улице его охватило ещё более чёрное настроение, чем было до этого. Единственный человек, на которого он мог положиться, открытым текстом послал его к черту. Его мать, Елизавета Андреевна, с тех пор как задержали её брата — дядю Ермолова, не вылезала из бутылки. Она практически не просыхала с тех пор. По сути, весь расклад был такой, что Николаю везде дали отворот-поворот.
Дядя, потеряв расположение императрицы, сидит в казематах Тайного сыска. Мать Николая едва узнаёт сына. Чернышёв сказал, что более не видит смысла помогать. Хотя его племянник, совершенно точно, вряд ли уже вылез бы со Стены за такие дела, от которых его отмазали. Что оставалось?
