— Для семьи всегда есть время.
Строгим взглядом «отполировав» братское внушение, наследник мельком оглядел двух нянек младшего из царевичей, и прислушался к его лепету:
— Нет, сегодня не могу, я уже обещал Дуне сказки почитать. А вот завтра, если захочешь, приду к тебе.
— Хасю седня!
Их довольно забавный разговор прервали громкие возгласы на черкесском языке. Подойдя вплотную к широким и массивным перильцам обзорной галереи, Дмитрий глянул вниз — и тут же недовольно поморщился:
«Никак новое пополнение мачехиной родни? Хм, этого вроде знаю, Александром Сибековичем обзывается. Рядом с ним трое явно новеньких, значит полку князей Черкасских в очередной раз прибыло. А лучше бы убыло, в идеале — до нуля».
Меж тем гости заметили хозяев: окинув троицу мальчиков любопытными взорами, один из новоприбывших обратился с тихим вопросом к брату царицы, окольничему Михаилу Темрюковичу. Тот еще тише что–то ответил, и сразу же последовал новый вопрос. Забыв об осторожности, наследник пристальнее всмотрелся — и в наказание, по чувствам тут же болезненно стегануло резким привкусом чужих эмоций. Удивление, презрительное недоумение, пожелание чьей–то скорой смерти, веселье, пренебрежение, скрытая похоть… Долгое, удивительно долгое мгновение до Дмитрия доходил смысл этих эмоций.
«Пренебрежение и надежда–пожелание скорой смерти. Мне и моим братьям? Желание меня как… Как юной девушки?!!..».
Дернувшись и отведя в сторону разом потемневшие глаза, он попытался успокоиться, привычно утихомиривая средоточие. Попытался раз, затем другой, третий — и с нарастающей паникой осознал, что оно его совсем не слушается. Вместо привычной мерной пульсации в источнике нарастал хаотический ритм, собственная сила скручивалась и рвалась изнутри обжигающе–холодными волнами, а еще в глубине души медленно просыпалось, предвкушая обильные смерти, что–то по–настоящему страшное…
— Димитрий Иванович?
Для братьев, двух нянек и шестерых постельничих сторожей все выглядело так, будто еще недавно улыбающийся Федору наследник странно всхлипнул, закрывая глаза и разжимая удерживающие брата руки, и разом мертвенно побледнел. Еще раз всхлипнул–простонал и тихо–тихо позвал:
— Ваня!
Придушенно охнула одна из нянек, увидев как из глаз царевича пролегли тонкие дорожки кровавых слез, всполошилась стража, разом обнажив боевые ножи и подскочив вплотную к подопечному. Меж тем, явственно дрожащая рука уцепилась за растерявшегося брата, а ее владелец слегка покачнулся и через хлынувшую изо рта кровь, страшно хрипя, вытолкнул:
— Успенский собор… Следи, чтобы никто меня не коснулся. Веди!!!
Заревевший в полный голос от испуга за братика, Иван немедленно вцепился в его руку на своем плече и поволок за собой, кое–как удерживая от падения на ступеньках. Чем дольше они шли, тем больший поднимался переполох — вначале среди дворцовой охраны, затем теремной дворни, а затем и всех тех, кто замечал столь странную и тревожную процессию.
— Прочь!..
Ссши–дум!
— Все прочь!!!
Увидев, как вслед за детским криком посунувшегося к царственному отроку юродивого снесли с ног ударом сабли в ножнах, остальные нищие вместе с зеваками торопливо отхлынули от входа.
— Митя? Мить, все, мы пришли!..
Оставив отчетливый мазок окровавленной руки на храмовых дверях, пошатывающийся и дрожащий отрок переступил порог собора. На мгновение приоткрыл налитые черным глаза, глядя исключительно себе под ноги, и слыша нарастающий шум все увеличивающейся толпы, подтянул брата поближе. Что–то шепнул, кивнул на постельничих сторожей и с силой оттолкнул прочь, себе за спину. Медленно доковылял до ближайшей колонны, привалился, буквально стек по ней вниз и замер без движения — а его охрана тут же образовала полукруг, тщательно выдерживая расстояние в десять шагов. Священника, пожелавшего подойти к наследнику, весьма грубо оттолкнули — когда же в храм ворвался сам великий государь, пугающий всех поистине безумными глазами, бестрепетно заступили дорогу и ему (впрочем, предусмотрительно выставив впереди всех царевича Ивана).
— Батюшка, он сказал не подходить к нему ближе чем на десять шагов, иначе смерть.
На входе опять загомонили, расчищая во все увеличивающейся толпе дорогу запыхавшемуся от быстрого бега владычному митрополиту Макарию, а Иоанн Васильевич с мукой поглядел на своего первенца, плачущего кровавыми слезами, и с бессильным бешенством обратил взор на иконы святых.
— Не реви, Ванька. Что–нибудь еще сказал?
Шмыгнув носом и еще сильнее размазав рукавом грязь и следы крови на лице, царевич согласно кивнул:
— Сказал не реветь. А еще — что все будет хорошо…
— Великий государь.
Услышав тихий, но вместе с тем радостный голос любимца Вяземского, Иоанн Васильевич тут же вскочил на ноги, позабыв о недочитанной челобитной в своей руке.
— Ну!?!
— Пошевелился, государь, а еще един раз открыл глаза.
