Вновь архипастырь и государь московский перекрестились — и если иерарх церкви выглядел очень озабоченным столь дурными вестями, то властитель державы начал наливаться холодной злобой.
— А что, сыно, Жигимонт и вправду умрет бездетным?
— Да, батюшка, в году семь тысяч восьмидесятом от Сотворения мира.
— Так–так! И кто же умостит свое седалище на стол Ягеллонов?
— Того мне не открылось, батюшка.
Видя, как запнулся десятилетний царевич, его мягко поторопил (одновременно и приободрив) уже митрополит Макарий:
— Ты говори, отроче, мы тебе верим.
— Через четыре года от нынешнего в пределы царства православного придет Бледный всадник.
Услышав о чуме, двое взрослых мужчин разом переменились в лице, жадно слушая и опасаясь лишний раз вздохнуть:
— Начнется в Полоцке, затем скакнет в городки Озерище, Торопец, Великие Луки и Смоленск, отметится и в Москве, а уйдет через Новгород и Старую Руссу — через два полных года. С моровым поветрием придет и глад великий…
Все–таки выдохнув, митрополит и царь погрузились в мрачные размышления. Воистину, во многих знаниях много печали!.. Макарий осенил себя размашистым крестом:
— Все в воле Его.
Иоанн Васильевич, повторяя за ним, согласился:
— Тяжкие нам испытания посылает Господь.
Все дружно помолчали, затем великий государь, вспомнив о том, что его первенец принес не только дурные, но и очень хорошие вести, слабо улыбнулся:
— Ничего, с божией помощью мы любую беду одолеем. Зато по испытанию и награда. Да, сыно?
Видя, как тот расцвел в удивительно светлой улыбке, отец несколько отвлеченно подумал, что года через четыре сын вырастет в настоящую девичью погибель — и так–то уже кое–кто из них на него временами поглядывает. Ласково и со всем бережением погладив наследника по пепельноволосой голове, царь осведомился — открылось ли ему что–либо еще?
— Открылось многое, батюшка, только… Только не все смог понять. На мольбу мою, мне было сказано, что всякому плоду свое время. А за нетерпение свое буду я лишен детства. Это как?
Архипастырь тактично промолчал, не став встревать в разговор сына и отца — а последний посмурнел и явно вспомнил что–то личное, и при том глубоко неприятное.
— Ты мой наследник, Митя, а будущие правители всегда взрослеют раньше других детей. Мы с тобой об этом потом поговорим, ладно? Вот и хорошо. Что еще тебе непонятно?
Вместо ответа мальчик что–то очень тихо прошептал — что–то, от чего великий князь вдруг странно хрюкнул и явно забыл свои невеселые воспоминания:
— И это объясню. Года этак через два, пожалуй — если до той поры сам все не поймешь. Ты ведь у меня тогда совсем взрослый станешь, да? Погоди–ка.
Царь резко посерьезнел:
— Это что это такое тебе виделось?
Отрок неуверенно пожал плечами:
— Рождение брата.
Великий государь опять довольно заулыбался. Определенно, Господь всеблаг и милостив!
— Когда?!?
— Прости, батюшка, то мне не открылось.
— Гм. Надо бы Марью порадовать. Или обождать пока? Ты чего, сынок?
— Батюшка, так она же пустоцвет , да и умрет уже к тому времени. В семь тысяч семьдесят седьмом от Сотворения мира она, а через два года и князь–валий Темрюк Идарович…
Разом помертвевшим голосом мужчина задал один–единственный вопрос:
— Отравили?
Услышав, что десятилетнему пророку и это неведомо, великий государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси спрятал лицо в ладонях и ссутулился. Молчал в неподдельном сочувствии владычный митрополит, ожидал новых вопросов наследник — а властитель державы замер в полной неподвижности.
— Батюшка.
Царевич погладил родительскую руку.
— Может я на бумаге все запишу, а ты потом, как время будет, и прочитаешь?
Отняв ладони от бледного лица, на котором едва заметно выделялись две влажные дорожки от глаз к подбородку, правитель крепко обнял своего наследника:
— И то дело, сынок. Ты, поди, еще толком и не оклемался после всего, а я тут на тебя насел… Ступай отдыхать, и храни тебя Бог.
Оставляя за спиной печального отца и архипастыря Макария, осторожно подбирающего слова утешения и поддержки, мальчик чуть наклонил голову — чтобы никто не увидел его резко постаревших глаз и тонкой, змеиной улыбки.
«Первым делом помыться, вторым — поглядеть на себя в какое–нибудь зеркальце».
Вспомнив, где находится самое большое из виденных во дворце зеркал из полированного серебра, Дмитрий недовольно поморщился. Мысленно — окруженный со всех сторон стражей, чье количество в очередной раз увеличилось (с четырех до шести), наследник престола лицом напоминал скорее живую статую.
«В покои мачехи не пойду, пусть Авдотья поищет что–нибудь другое. Что там дальше? Точно, пора уже остричь волосы — до середины спины в самый раз будет. Ну а потом к малышне. Как я по ним соскучился!..».
— Брат, ты вернулся!!!
Не успев вовремя остановиться, царевич Иван со всего маху влетел в старшего брата, угодив головой в уже и так успевшие пострадать в родительских объятиях ребра.
— Ой…
Взъерошив и без того растрепавшиеся от быстрого бега волосы на его голове, Дмитрий счастливо улыбнулся и подтвердил:
— Да. Я вернулся!
