Надвигалась новая, грозная опасность. Ее еще никто не ощущал. А Александр уже имел точные сведения. Только заявление императора на конгрессе в Аахене, что он готов употребить семьсот тысяч штыков против мятежей в Италии, Испании и Португалии, не позволило новоявленным якобинцам в других странах выступить. В двадцать третьем году революции поглотили бы Европу. Но они поглотят ее в тридцатом или любом другом, стоит России уменьшить давление.
— Ваше величество, денег нет. — Канкрин уже четверть часа втолковывал императору, что доход катастрофически сократился.
— Так поднимите налоги! — воскликнул государь, оттолкнув от себя бумажку с цифрами. — Я не приму бюджет с таким сальдо!
Егор Францевич покачал большей лысеющей головой.
— Народ, как девка. Одно дело щупать, другое — е. ть.
На этой крылатой фразе министр финансов покинул спальню, раздумывая об отставке.
Что за люди? Неужели нельзя дать ему спокойно уехать? Он сам все сделает, только не мешайте. Момент слишком опасный, чтобы пускаться в объяснения о коренных законах или финансовом кризисе. Никогда еще армия и общество не были настолько заражены. Понадобится очищение желудка. Горький клистир и болезненные клизмы. Придется ли отворять кровь? Возможно.
Император все подготовил, и теперь, как истый режиссер, должен удалиться со сцены. Пружины взведены, механизм запущен. Ключ в его руке.
Доложили о прибытии генерал-адъютанта Бенкендорфа. Этого еще не хватало! Ах, да, он тоже попросил об аудиенции. Александр сделал знак пустить. А сам бросил быстрый взгляд на Голицына, возившегося с бумагами у камина. Когда Александр Христофорович вошел, то сразу оценил картину. Похоже на бегство.
— Прошу вас, генерал. — Император указал на стул.
Но гость остался стоять. Его лицо выражало крайнюю озабоченность и какую-то торжественную печаль. Такие бывают на похоронах у главных распорядителей. Им надо скорбеть, а их поминутно дергают: куда нести гроб и привязывать ли к рукавам слуг креповые ленточки. Генерал преклонил колени и замогильным голосом начал:
— Осмеливаюсь униженно умолять ваше величество сказать мне, в чем я имел несчастье провиниться? Видя ваш отъезд, я мучим горестною мыслью, что заслужил немилость.
— О какой немилости вы говорите, Александр Христофорович? — Государь выжал из себя самую ласковую улыбку, на которую способен человек, надкусивший лимон. — Вы и ваш род всегда находились под особым покровительством моей августейшей матери.
— Не смею отрицать, что взыскан наградами превыше заслуг. — Генерал-адъютант упорно не желал вставать с колен. — Но четыре года назад я подавал вам сведения о заговоре, который с тех пор только расширился и укрепился. Выслушайте меня, государь. В любую минуту мозоль может лопнуть, и счастье, если по улицам потечет гной, а не кровь.
— Вы слишком мрачно смотрите на вещи. — Александр поднял руку и хотел положить ее Бенкендорфу на плечо, но раздумал. — В вашей преданности я никогда не сомневался. Мое благоволение к вам неизменно. Что же до дела, о котором вы говорите, то ведь мое право, как государя, решать, кому его поручить. Надеюсь, вы не оспариваете этого?
Бенкендорф поперхнулся готовой было слететь с уст благодарностью. Слова императора могли значить только одно: ему, именно ему, не доверяют. Александр Павлович избрал для борьбы с мятежниками других людей. Что ж. Если дело движется без него, то слава богу! Только вот не видно никаких перемен к лучшему!
Утомленный претензиями император присел на свою складную кровать.
— Ты их слышал? — с раздражением бросил он, обращаясь к Голицыну, когда последний посетитель закрыл за собою дверь. — Каковы? Стервятники! Все прилетели. Всё хотят знать.
Князь заканчивал возиться с последней пачкой документов.
— Осмелюсь высказать свое мнение. — Голицын колебался, но было видно: и он поддался общему настроению. — Разумно ли оставлять манифест о престолонаследии не обнародованным? Вы уезжаете в дальние края. Всякое может случиться. Тогда не избежать замешательства. Хаоса!
Император на миг застыл, точно эта мысль не приходила ему в голову.
— В чем-то ты прав, — сказал он после краткого раздумья. — Но положимся на Бога. Господь лучше нас сумеет все устроить.
Казначеев на подгибающихся ногах вошел в кабинет. Граф сидел за столом и смотрел в одну точку. В последнее время он часто впадал в оцепенение, и минутами Саше казалось, что начальник перестает его слышать. Дальше так продолжаться не могло. И первая, кто сказал об этом правителю канцелярии, была его жена Варвара Дмитриевна. Да-с, они венчались месяц назад. А чего тянуть?
«Это невыносимо. Он должен положить предел сплетням или окончательно погубит свою репутацию».
Варя, как всегда, была права.
«У меня язык не повернется», — честно признался Казначеев.
Жена с укором посмотрела на него.
«Ты столько раз говорил, что всем ему обязан. Что он тебя чуть не из петли вытащил!»
Но Саша слабо представлял, как будет беседовать с графом о его семейных делах.
