— Тебя в первую очередь, — не стала щадить его тетка. — Смотрю, переодела тебя, постригла по-модному, заставила в оперу ходить. — Он рассказывал накануне о походе в театр на «Садко». — Пытается из тебя городского пижона сделать.
— У нее в поклонниках с дюжину таких ходило, но выбрала она меня.
— Потому что ты красавец писаный. И богатырь. Им для улучшения породы только такой нужен. — Дед осуждающе качал головой, ему не нравилась прямолинейность дочки, да и невеста внука на него совсем другое впечатление произвела, крайне положительное. — Показывала Каринка фотографии семейные, там все мелкие да чернявые. А все почему? На своих женились. Она решила быть умнее и выйти за русака.
— Может, она меня просто полюбила? — начинал сердиться Мишаня.
— Не без этого, — не возражала крестная. — Что Каринка в тебя втюрилась, я не сомневаюсь. Но опять же, будь ты средненьким внешне, и внимания бы не обратила на твой богатый внутренний мир. Чихать ей на него! И смотри, она себя еще покажет, начнет тебя под каблук загонять сразу после свадьбы. Все мелкие люди — потенциальные тираны.
— Глупости, — не соглашался с ней дед. — Мать твоя была низенькой, но покладистой и доброй. А ты — дылда, но кого угодно затиранишь. — И заканчивал разговор крылатой фразой: — А вообще лучше нет подарка, чем жена татарка!
Все годы брака Зорин думал так же. Карина виделась ему образцовой хозяйкой, матерью, супругой. Она была заботливой и сдержанной, умела мягко настоять на своем без давления, проявить дипломатичность, замять конфликт… Кто бы знал, что, отмалчиваясь, уступая, она копила в себе обиду.
— Вы еще долго продержались, — заявляла крестная. — Я была уверена, что Каринка с тобой разведется сразу, как родит!
Мишаниного сына она, как и дед, видела всего несколько раз. Он привозил ребенка в Ольгино, но Карине это не особо нравилось, и она сразу после развода перестала его отпускать. Бывшему мужу сказала: «Хочешь его видеть, приезжай сам!» И Зорин ездил в Казань на своей раздолбанной «Ниве». В дороге часто ломался и все равно выбирал автопутешествие, хотя проще было бы доехать до столицы Татарстана поездом. В этом году Зорин планировал поменять машину и не просто отправиться в Казань, а еще по республике покататься вместе с сыном, на пару дней остановиться на какой-нибудь турбазе и научить наконец мальчишку играть в футбол.
— Так и помру, не понянчив внуков, — тяжко вздыхала тетка. Для нее племянники были как родные дети. — Родил бы ты еще одного ребеночка, Мишка. Я бы с ним помогла.
— Ты себя не хорони раньше времени, кока. А меня не толкай на путь повторного отцовства.
И сурово сдвигал брови, чтобы Кира Ивановна больше не приставала. Но Зорин и сам хотел второго ребенка. Только кто его родит, если у него не то что жены, постоянной девушки нет? Но Миша все равно чувствовал себя счастливым, ведь он вернулся к истокам…
Он больше не потеряшка!
Она спала как убитая. Впервые за долгое время…
Открыв глаза, Оля осмотрелась. Где это она? Потолок низкий, на нем люстра с висюльками. Они тусклые, потому что пыльные. Стены в пожелтевших обоях, те кое-где отошли. На дощатом полу домотканая дорожка, выцветшая от времени. Мебель разномастная: тут и дореволюционный сундук, и сервант середины века, и стенка югославская — шик периода застоя, и вполне современные стулья из дешевого мебельного. Оля повернулась на бок, чтобы уткнуться глазами в ковер. Его узор она не спутала бы ни с каким другим, потому что в детстве блуждала по нему, как по лабиринту…
— Я дома, — выдохнула она и улыбнулась. — У бабушки.
Ах, если бы та была жива, из кухни бы доносились ароматы. А еще звуки — или бормотало бы радио, или она сама, разговаривая с печкой или кошкой, громыхала бы посуда, свистел чайник, тикали часы. Большие, напольные, из красного дерева, они стояли у стены, разделяющей комнату и кухню. Бабушка очень ими гордилась. Называла фамильной ценностью. Уверяла, что сам Егоров подарил их на свадьбу ее предкам. Сейчас они стояли, но во времена Олиного детства не только ходили, еще и били. Но только в девять вечера. Сразу после этого бабушка отправлялась на боковую, потому что вставать нужно было в пять тридцать, доить козу, кормить кур и сторожевого пса, открывать парники. В семь старушка садилась пить чай, отдыхать. После чего бралась за приготовление завтрака для себя и внучки.
Оля вылезла из кровати — высокой, скрипучей, неудобной. Но даже на такой она спала потрясающе. И сказались не только усталость и свежий воздух. В этом старом доме она ощутила покой и смогла по-настоящему расслабиться. Потянувшись, изогнувшись, услышав похрустывание косточек, Оля зашагала в кухню. Манюшка остыла, но не до конца. Теперь, когда в нее вдохнули жизнь, печь хранила в себе тепло, чтобы понемногу отдавать его дому. Оля дважды ее топила вчера. Сделает это и сегодня. А еще подольет молока в блюдце, что поставила на лежанку. За эту ночь оно не исчезло, но она верила, что домовой проснется вслед за Манюшкой.
