Пробравшись через тюки, бочки, колченогие табуреты, коробки со старыми журналами и видеокассетами, Оля попала-таки в комнату Алены. Точнее, их было две, но разделял их только проем без двери. Тетка называла одну опочивальней, другую будуаром. Маленькая Оля мечтала переселиться к ней, да та не позволяла. Говорила, ей нужно личное пространство. Еще она не любила, когда трогают ее вещи, особенно косметику, но Оля тайком пробиралась в будуар, чтобы мазнуть на веки тени, побрызгаться духами, губы накрасить перламутровой помадой. Однажды она чуть не попалась, но смогла выскользнуть в окно и убежать в баню, чтобы все там с себя смыть.
Без малого четверть века прошло с тех пор, а Оля испытала тот же трепет, что в детстве, когда вошла в комнату тетки. Теперь ей казалось странным то, что она не сделала этого вчера. Как и то, что она постоянно вспоминала бабушку, а Алену всего пару раз, и то вскользь.
В комнате все было по-старому. А в будуаре до сих пор на туалетном столике стояла косметика. Только запах был спертым, поэтому Оля распахнула окно. Хотела и второе, что в опочивальне, да оно оказалось забитым. Она присела на кровать, осмотрелась. Уютная комната, светлая, с хорошей энергетикой. Последнее странно, ведь в ней произошло убийство. Если бы не это, Оля перебралась бы в нее.
Взгляд ее упал на фотопортрет Алены, висящий на стене. Раньше его не было. Снимок был сделан незадолго до смерти тетки, ведь на нем она с рыжеватыми волосами. И она худее, чем Оле запомнилась. «Я всегда худею, когда влюбляюсь, — говорила ей тетка. — Так что знай, если я пышная, значит, равнодушная!» Выходит, Алена не просто от скуки с Димкой Зориным связалась. Чувства у нее к нему были… Или не к нему? Могла влюбиться в кого-то другого после отъезда Оли из Ольгино. Ради него же перекраситься. Странно, что Алена на это решилась, ей всегда нравился природный цвет волос, он делал ее яркой, выделял серые глаза, оправдывал густые брови и небольшие усики.
Оля сняла портрет со стены и подошла с ним к зеркалу. Ей хотелось сравнить себя с теткой. Неужели правда похожи?
— Нет, — тут же ответила себе Оля. — Хотя какие-то общие черты у нас есть.
В детстве она мечтала походить на красавицу Алену. Уже в Москве она мазала копировальной бумагой волосы, чтоб они почернели. Рисовала себе соболиные брови, родинку на щеке. И конечно, сооружала бюст из скрученных носков, но этим грешат все девочки.
Когда Алена подзабылась, Оля перестала видеть своим ориентиром пышногрудых брюнеток. Собственная внешность ей не особо нравилась, но она ее приняла.
— Дурочка, ты сама не понимаешь, насколько хороша, — шептал ей Петр, зажимая в укромных уголках институтского здания. Соблазняя неуверенную в себе девственницу сладкими речами, он не забывал через одежду касаться ее эрогенных зон. — В тебе есть порода…
— Да какая порода? — вяло сопротивлялась она. — Я из рабоче-крестьянской семьи.
— Этого не может быть. В чертах столько благородства… А эти кисти! — Он начинал лобзать их. — Изящные запястья, тонкие пальцы, миндалевидные ноготочки…
Потом он переключался на ее ноги, а они были, безусловно, хороши. И тогда уже его рука залезала под Олину юбку, а там и до трусиков, под которыми горело лоно, легко добраться.
Все закончилось после свадьбы. И ласки, и комплименты. Оля все чаще стала слышать в свой адрес уничижительные прилагательные: тупая, бездарная, костлявая, неуклюжая. И она верила мужу! А как не верить кумиру? Петр так мудр, глубок, невероятен! И все это видят, кроме ее матери, прицепившейся к польскому акценту, будто это недостаток, а не изюминка… И Петр выбрал ее, тупую, бездарную, костлявую и неуклюжую. Он женился на ней, потому что полюбил, и Оля будет делать все, чтобы стать лучше и соответствовать своему блестящему супругу.
Если бы Адам не родился с синдромом Дауна, она, пожалуй, до сих пор бы жила с Петром, потому что сама бы она от него не ушла (тут мама в точку попала!). Но муженек сбежал от проблем, и только несколько лет спустя Оля поняла, что это не беда, а избавление. Она не заметила, как похорошела. Уже не тощая, не ссутулившаяся, стройная женщина с открытым взглядом и приветливой улыбкой. Уверенная в своих силах, умелая, обаятельная. В такую и влюбился Костя. И не мог поверить в то, что до него у нее никого не было (кроме мужа, разумеется). Но когда лучше узнал Олю, все понял.
— Ты редкая женщина, — сказал он как-то.
— Как животное из Красной книги? — хмыкнула она. Легче было переводить все в шутку, чем всерьез воспринимать похвалы.
— Как единорог.
— Еще лучше!
— Нет, правда. — Костя говорил серьезно и желал быть понятым. — Ты исключительная. Мифическая даже. Я думал, таких женщин нет на белом свете.
— Хватит, Костя, — морщилась она. — Ты же знаешь, я не люблю, когда мне поют дифирамбы.
— Это все из-за матери. От нее ты слышала только критику. Научись принимать похвалу и комплименты.
— Я попробую, — натянуто улыбалась она, желая закончить этот разговор. Оля была уверена в том, что ее уже не исправить.
