Михаил осмотрелся. Кроме еще нескольких ящиков — только один большущий шкаф с выломанными дверями. На пыльных полках стоят банки-склянки. Тоже пыльные. Валяются тряпки и пакеты. Спичечные коробки и огарки свечей. Если это убежище, то временное…
Или это вообще не оно?
— Я не понял, зачем ты меня сюда заманил? — спросил Зорин, внутренне напрягшись.
— Тут Гамлет убивал Офелию.
— С чего ты это взял?
Он молчал. Смотрел странно. Вдруг лицо Ермака скривилось. Не сразу Миша понял, что это дядя Толя улыбнулся. Он делал это так редко, что насупленное лицо стало его визитной карточкой.
— Ты решил, что я Гамлет? — Ермак сунул руку в карман. Что у него в нем? Баллончик, кастет? Оружие? У него есть не только винтовка, но и наградной пистолет. — Так долго искал маньяка, что сам им стал?
Он так резко выдернул руку, что Миша не успел среагировать. Он не присел, не ушел в сторону, не схватил хотя бы банку, чтобы запустить ее в Ермака. Но это было к лучшему, потому что дядя Толя держал в кулаке сигареты.
— Признаю, сорвался, — сказал он и закурил. — Ты внимательнее рассмотри обстановку, майор. Неужели ничего не замечаешь?
И он заметил! Чистое ведро, из которого могли лить воду на покойницу. Засохшие стебли цветов, которые отломили, чтобы не портить венок. Скомканные бумажные салфетки со следами белого грима.
— Вот еще что пропустил, — проследив за его взглядом, сказал дядя Толя и указал на фотоаппарат, делающий мгновенные снимки. Старый, облезлый, кажущийся нерабочим, но именно на такой фотографировали подготовленную к церемонии Офелию. — А теперь главный сюрприз. Тот, из-за которого я настаивал на твоем приезде.
Он взял фонарик и посветил им за гигантский шкаф.
— Кто это? — спросил Зорин, рассмотрев человека, лежащего на старом матрасе, поверх которого был постелен рыбацкий плащ.
— Девушка по имени Серафима. Дочка Михалваныча Горобца.
— Она мертва?
— Живая, просто спит. — Он прошел за шкаф, наклонился, чтобы пощупать пульс на шее. — Вернее, не просто, а под воздействием снотворного. Но с ней все в порядке, проснется скоро. — Он поднял шприц, который лежал поодаль. — Она вколола себе треть ампулы.
— Она себе? Уверен?
— Процентов на восемьдесят. Кстати, снотворное то же, что было использовано Гамлетом. Очень эффективное и безопасное. Такое без рецепта поди достань. У нее мать — фармацевт.
— Я ничего не понимаю, — простонал Миша. — Что девочка делает тут? Какое отношение имеет к убийству? И зачем колет себе снотворное?
— Во сне уходят все печали. А у нее их много. На остальные же вопросы, я надеюсь, она нам сама скоро ответит. Хотя у меня есть предположения…
Серафима завозилась.
— Просыпаемся, барышня, — проговорил дядя Толя и потряс ее за плечо.
— Отстань, ненавижу, — пробормотала она.
— Если не откроешь глаза, я тебя накажу.
Веки задрожали. Девушка разлепила их и принялась фокусировать взгляд на лице Ермака.
— Где мой отец? Я слышала его голос…
— Боишься, что накажет? Не беспокойся, его тут нет. Голос тебе приснился.
Она резко села, облизнула пересохшие губы.
— Я вас знаю, — сказала она Михаилу. — Вы из полиции. У вас кабинет на первом этаже.
— Ты подбросила мне фото? — догадался Зорин. — Мне и журналистке?
— Не знала, что еще могу сделать. — Она тряхнула головой, отгоняя остатки сна. Миша плохо ее помнил, но вроде бы встречал на улице, и тогда у нее были роскошные длинные волосы. — Я стараюсь меньше бывать дома, поэтому рано встаю и поздно ложусь. Если нечем заняться, гуляю. Иногда беру с собой фотоаппарат. На днях забрела сюда. Увидела спящую девушку. Голую, в венке. Сфотографировала.
— Ты неправильно рассказываешь, — прервал ее дядя Толя. — Начни сначала.
— Я ненавижу своего приемного отца!
— Это вряд ли имеет отношение к делу, — попытался остановить ее Зорин, но Ермак бросил:
— Имеет! Продолжай, девочка.
— Он чудовище, но этого никто не видит. Чужие люди, ладно, но мать… Она прячет голову в песок. Колет себе снотворное, чтобы угрызения совести не мешали ей спать, а всем врет, что в нашей семье только травки в ходу.
— Что такого ужасного Михаил Иванович творил?
— Точно я не могу сказать! У меня ни одного доказательства его вины, кроме внутренних ощущений. Лично я его могу обвинить только в том, что его любовь ко мне переходила все допустимые границы.
— Он тебя домогался?
— Нет. Он же асексуал. И импотент. Он с матерью только пару раз переспал, чтобы она забеременела. В противном случае она бы развелась, а Михаилу Ивановичу нужна была полноценная семья, чтобы всех дурить. — Девушка очень хотела пить, но мужчины ничем не могли ей помочь — воды при них не было. — Отец смотрел на меня с восхищением, и только. Он любовался моими волосами, обнаженным телом…
— То есть он подглядывал за тобой?
