В тот майский день Михрютка познал абсолютное презрение. Он вертел дешевые сосиски на костре, чтобы они равномерно подрумянились, но за спину посматривал. Он ждал, что мать позовет его и нальет… Нет, не спиртного! Эту дрянь он ни за что не стал бы пить. Сока. Они купили две трехлитровые банки томатного, намереваясь делать «Кровавую Мэри». Но все равно после пива глушили водку чистоганом, а так как закуска еще не приготовилась, занюхивали ее волосами друг друга.
Не удивительно, что всех быстро развезло. И как только это произошло, мужики облепили Мишкину мать. Он многое видел, но не такое! До этого она только с одним кувыркалась. Не всегда со своим хахалем, иногда с его другом, потому что хахаль отрубался и мирно похрапывал на той же койке, где его сожительница спаривалась с другим. Это тоже было мерзко. Но оргия…
Михрютка, едва поняв, что намечается, бросил сосиски в костер и убежал. Его искали, чтобы наказать за испорченную закусь. Мать орала громче всех. Она поносила сына, который сидел в камышах, перепачканный сажей и рвотой. Когда крики стихли, он вернулся домой. Ему требовалась ванна. А лучше сказать, то самое корыто, в котором он с детства мылся.
Он успел только согреть воду, когда в дверь заколотили.
— Горб! — так его тоже называли, сокращая фамилию. — Твоя мамка потопла!
Михрютка не поверил. С ней толпа мужиков, неужто некому было спасти?
Но когда он прибежал на озеро, то увидел свою мать мертвой. Она действительно потопла. Ее бездыханное тело лежало на песчаном берегу. Над ним стояли люди, но среди них ни одного мужика из ее компании. Испугались и убежали… Любовнички! Или приложили руку к смерти? Мать со своими хахалями ссорилась и дралась и до секса, и после, и даже во время. Ей, по всей видимости, нравилось получать по морде…
В день своей смерти она тоже была с фингалом. Пришла с ним на пикник. Но когда Михрютка смотрел на мать-утопленницу, его не замечал. Ни его, ни одутловатости, ни шрама на щеке, ни гнилых зубов. Перед ним лежала прекрасная девушка с чистым лицом, стройным целомудренным телом, струящимися волосами. Вода смыла с матери и грехи, и годы. Она будто очистилась, и такую ее Михрютка смог пожалеть.
— Что он делает? — шептались зеваки, когда он подошел к матери и начал расправлять ее волосы, укладывать их так, чтоб прикрыть обнаженную грудь. — С горя умом тронулся?
А Михрютка не горевал, а радовался тому, что его мать обрела покой.
В детском доме у Горба началась новая жизнь. Хуже, чем прежняя… Хотя, казалось бы, куда хуже?
Михрютку опять травили. Но уже девочки. Дети, находящиеся под опекой государства, взрослеют раньше. Нет, они не становятся осознаннее или самостоятельнее, как раз наоборот. Но порокам, которые свойственны взрослым, они подвергаются в более юном возрасте, чем дети из семей. Даже неблагополучных! Возможно, Михрютка сделал неправильные выводы и это ему просто не повезло с учреждением. Но как же в нем были отвратительны девочки-ровесницы! Прожженные: пропитые, прокуренные, переспавшие с кучей мужиков, которые годились им в отцы, они были не лучше его матери. И это в тринадцать-четырнадцать!
В первый же день Михрютку пыталась соблазнить одна из таких. Не потому, что он ей понравился, просто хотела поиметь с него денег. Знала, что не с пустыми руками приехал: у всех новичков имелись рублики, но их впоследствии отбирали если не воспитатели, то хулиганы. Михрютка ей не поддался и… Не отдался. Деньги тоже зажал, потому что планировал купить на них глину. Раньше он ее сам добывал, а в детском доме где взять, он не имел понятия.
Через две недели компания девочек под предводительством отвергнутой одноклассницы затащила Михрютку в подвал и догола раздела.
— Ему тебя трахать нечем было! — с хохотом прокричала та, что стянула с парня штаны. — Писька с горошину!
После его так и называли — Писька с горошину. Еще Евнухом. Но это ладно, главное, больше не раздевали.
Он поступил в педучилище, как и планировал. Окончив его, пошел учиться дальше. Михрютку приняли сразу на третий курс, и он к двадцати одному году стал перспективным молодым специалистом с двумя красными дипломами. Такого взяли бы в престижную городскую гимназию, но Горобец уехал в глухую провинцию. И на то была причина — он чуть не убил женщину.
Это была его соседка по общаге. Жила через стенку в такой же крохотной комнатке, как и он.
— Если мы с тобой поженимся, — заявила она как-то Михрютке, — у нас будет восемнадцать метров. В твоей комнате спальню сделаем, в моей — гостиную. А когда ребенка родим, весь блок нам отдадут. А это уже полноценная квартира с туалетом.
— Мне рано жениться, — пролепетал он.
— Еще скажи, не нагулялся, — ехидно заметила она. — Сколько тебя знаю, ни одной бабы домой не привел. Значит, не дают? А я дам!
Тогда он сбежал от нее, но соседка настигла в следующий раз.
— В гости тебя приглашаю. На пироги с капустой и яйцом. — Знала, как он любит выпечку. Та ассоциировалась у Горобца с более или менее счастливым детством под бабушкиной опекой.
