Оставалось предположить, что Марикаль похитили. Например, какой-нибудь юноша из высокородных влюбился в нее до безумия и… Азани отдавал себе отчет, что, несмотря на миловидность, красавицей его сестра не была, однако только уродине трудно выглядеть очаровательной в шестнадцать лет, да и то если она не умеет следить за своей внешностью и не имеет ни капли вкуса. А Марикаль умела, имела, и уродиной ее даже заклятый враг не посмел бы назвать. Впрочем, врагов у нее не было, хотя завидовало ей все женское население столицы. Если уж не внешности, то молодости или знатности и богатству, какими способны были похвастаться считанные высокородные дамы не только Ул-Патара, но и во всей империи.
Итак, кто-нибудь из поклонников его сестры мог похитить ее, влюбившись в нее саму или соблазнившись принадлежащими ей богатствами и возможностью породниться с Храфетами, знатность и положение которых при дворе нельзя было купить ни за какие деньги. Поверить в это Азани очень хотелось и было, на первый взгляд, нетрудно, но по зрелым размышлениям он отмел и этот вариант. Едва ли кто-нибудь из высокородных рискнул бы связываться с Храфетами. Если бы войско Баржурмала было разгромлено или убит он сам, тогда, быть может… Да и то вряд ли, ведь отец Азани, фор Таралан, был близким другом «тысячеглазого» Вокама, и тот неизменно выказывал свое расположение его сыну. А уж после возвращения Баржурмала в Ул-Патар только сумасшедший рискнул бы вызвать гнев молодого фора. Ибо не так давно еще яр-дан был всего лишь сыном рабыни, и часто только кулаки, а то и боевой топор Азани удерживали занесенную над его головой руку высокородных, полагавших, что Мананг так никогда и не признает себя отцом Баржурмала. Оскорбившего род Храфетов ждал суд высокородных, возглавляемый, за неимением Повелителя империи, яр-даном, поединок с Азани или с мужем его старшей сестры — Мурмубом. В любом случае судьба обидчика была предрешена, а ведь был еще и Ларваг с джангами, готовыми решить все вопросы без соблюдения каких бы то ни было формальностей…
Таким образом, получалось, что воздыхателю Марикаль, кем бы он ни был, похищать девушку не имело никакого смысла. Принудив ее выйти за себя замуж, он подписал бы тем самым свой приговор и оказался на смертном одре прежде, нежели на брачном ложе. Если же обожатель рассчитывал на взаимность, то у него должно было хватить ума придать похищению вид приглашения в гости и умолить Марикаль написать брату письмецо. Но его не было. Точно так же, как не было до сих пор посланца с требованием заплатить выкуп, которое направили бы к фору грабители Мисюма или другие охочие до денег мерзавцы, если бы девушка оказалась у них в руках.
Можно было тешить себя надеждой, что похитители предъявят свои требования позже, но тогда возникал естественный вопрос: почему они выбрали Марикаль и приурочили похищение к возвращению Баржурмала? Ночные стервятники испокон веку старались не досаждать по-крупному могущественным семействам высокородных, способным натравить на них городских ичхоров и собственных джангов, и сейчас, когда войско с победой возвращалось в столицу, им, по здравому смыслу, следовало затаиться и не напоминать столь явно о своем существовании сторонникам яр-дана. Если, разумеется, их не направила чья-то сильная рука. Быть может, та самая, что пыталась преградить Баржурмалу путь в Золотую раковину и перебила сопровождавших его хвангов. Но ни ай-дана, ни Хранитель веры не нуждались в золоте Храфетов, и, стало быть, похищение было совершено не с целью получения выкупа.
Мысль о том, что ему придется иметь дело с ярундами, заставила Азани содрогнуться — будучи искушенным в придворных интригах, он понимал: когда дело идет о борьбе за власть, человеческие жизни, даже жизни высокородных, перестают чего-либо стоить и всех богатств Храфетов не хватит, чтобы выкупить Марикаль у служителей Кен-Канвале. Он догадывался, что они могут потребовать у него за возвращение сестры, и от догадок этих по спине неустрашимого фора начинали бегать холодные мурашки.
