Играю коробками из-под духов, подобранными для меня заботливой сотрудницей в заброшенных торговых рядах. Я их ненавижу, атлас цепляется за мои шершавые пальцы и вдобавок пахнет духами. Сотрудница шепнула мне дружески, что коробочки эти похожи на кареты сказочных принцесс. Конечно, раньше она была девчонкой, потому и рассуждала по-девчоночьи.
Подумаешь, принцессы! Я ответил громко, что всех принцесс вместе с царями и королями мы свергнем.
Отец, оторвавшись от дел, стал хохотать. (Редко он смеялся в ту пору!) У него был заразительный, ясный, молодой смех, и все смеялись вокруг. Он сказал, что я максималист.
В кабинете шли заседания, звонили телефоны. Люди докладывали, просили, требовали. Выдержанный, ровный голос отца иногда отвердевал, я оборачивался, видел, что он бледнел, обозначались желваки под кожей исхудалых щек. Мне хотелось подойти, ткнуться лбом ему в грудь. Но я не смел.
Мы с отцом ходили обедать в наркомпродовскую столовую. В ней было людно. Питались все — сотрудники, мой знакомый курьер, и члены коллегии Наркомпрода, и люди, приезжавшие из разных краев; часто мои ноги стояли на торбах, которые они задвигали под стол.
На раздаче отцу старались налить лишнюю тарелку для меня.
— Что сыну положено, он получит дома, — отказывался отец.
Мы с ним ели вдвоем его обед. Суп из селедочных голов или мелкой тюльки и кашу. Взрослые говорили, что пшено горчит, но, по-моему, все было прекрасно.
По свидетельству Л. А. Фотиевой, Владимир Ильич предложил устроить столовую сперва человек на 30 — «наиболее отощавших, наиболее оголодавшихся», где мне тоже не однажды пришлось есть с отцом его обед. За длинным столом велись веселые споры: как называть эту пшенную кашу — каша без всего? Каша без ничего? Или каша с ничем?
Эту шутку повторяли у нас дома при каждой трапезе. Но тогда, в столовой, мне понравилось, как один приезжий дядька, выскребая жидкую кашу деревянной щербатой ложкой из тончайшей, с фарфоровыми кружевами тарелки, сказал:
— По-царски едят. Крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой.
— Недокаша, пересуп, — ответил другой кратко.
Ясно помню эту столовую, разномастные тарелки, стук ложек. Помню людей и голоса. И роскошную бороду Отто Юльевича Шмидта, в будущем — известного исследователя Арктики.
…Потом уже отец больше не брал меня в Наркомпрод, я учился в школе, мы приносили обед в судках из столовой.
Стало ли у нас сытнее? Наверно. Но на второе брали только котлеты, их на порцию давали по две штуки и можно было разделить на всех. Это уже благополучное время — котлеты!
Дело в том, что нас, детей, всегда в семье было много. С 1920 по 1925 год прибавилось у нас четыре девочки. Сперва — Гайша. Перед ее приездом отец сказал нам:
— Она будет вашей сестрой. Отнеситесь к ней так, чтобы она не чувствовала, что она приемная девочка.
Затем поселилась у нас дочь папиного соученика, умершего от туберкулеза. Потом один сотрудник привез с Урала 15-летнюю Пишу, Епистимию, сироту, которая хорошо пела. Пиша жила у нас, пока повзрослела, ее приняли в интернат музыкальной школы.
А еще раньше в нашу семью вошла Аля. В Уфе умерла мамина двоюродная сестра, оставив дочку. Ее отец с семьей не жил.
Папа написал ему, вот это письмо лежит передо мной: «Дорогой Федор Лаврентьевич… Мы знаем, Вам безмерно трудно… Мы предлагаем: пусть Алечка переезжает к нам: мы приютили ее как родную дочку; дадим ей все, что сможем дать, — все, что даем и своим детям, поместим в учебное заведение… просим Вас согласиться. Письмо это шлю в нескольких экземплярах, разными путями, чтобы оно непременно достигло Вас…».
Алечка жила у нас всегда, вплоть до замужества. Первая из детей получила высшее образование, с годами стала заслуженной учительницей Республики — Александрой Федоровной Бобковой.
Так что семья у нас всегда была большая. А отец получал сравнительно небольшую зарплату, «партмаксимум».
Однажды — это еще в 1919 году — Владимир Ильич пришел к нам в час обеда. Отца не было. Владимир Ильич решительно отказался от еды, посидел с нами, пошутил.
И вот нежданно-негаданно для отца — записка, посланная Владимиром Ильичом 15 мая 1919 года в Президиум ЦИК.
«Цюрупа получает 2000 руб., семья 7 чел., обеды по 12 руб. (и ужин), в день 84 х 30 = 2520 рублей.
Недоедают! Берут 4 обеда, этого мало. Дети — подростки, нужно больше, чем взрослому.
Прошу увеличить жалованье ему до 4000 руб. и дать сверх того пособие 5000 руб. единовременно семье, приехавшей из Уфы без платья. Прошу ответить.
Ленин.»
Это про нас с Димой! После ленинской записки нас обмундировали! По ордеру! Сестра Валя вспоминает мальчишеские рубахи и штаны из простой ткани, которые не раз стирала для нас, младших. Но я-то помню другое: я получил суконный шлем с красной звездой, и, хоть он налезал мне на уши, не было предела моей гордости. Я повесил над кроватью листовку, выпущенную в 1918 году Реввоенсоветом, я считал, что она теперь имеет ко мне непосредственное отношение.
