«Смотри, товарищ! А вот Красная Звезда! Она — отличительный знак красноармейца… На красноармейской звезде изображены плуг и молот. Плуг — пахаря-мужика. Молот — молотобойца-рабочего. Это значит, что Красная Армия борется за то, чтобы звезда правды светила пахарю-мужику и молотобойцу-рабочему, чтобы для них была воля и доля, отдых и хлеб, а не одна только нужда, нищета и беспрерывная работа. Все под Красную Звезду, товарищи! Она есть звезда освобождения всех трудящихся от голода, войны, нищеты и рабства. Она есть звезда счастья…»
А есть все равно хотелось. Это чувство не отвязывалось до ночи.
Помню случай, поразивший меня, мальчишку, до глубины души. Что-то мне понадобилось в отцовском кабинете. Дверь была открыта, но, не дойдя до нее, я словно споткнулся, услышал жесткий, неузнаваемый голос отца. Он говорил по телефону:
— Если не выполните, я прикажу вас расстрелять.
Он положил трубку на рычаг и поднял голову.
Его лицо были не только гневным, оно было страдающим. Понял ли я тогда, что отцу трудно быть жестоким, но другим сейчас он быть не может?
— Саботажник, — затрудненно переводя дыхание, сказал он. — Негодяй. Прости меня, сынок.
Речь шла о задержке хлебных маршрутов для голодающих.
В Кремле квартиру убирали втроем — Аля, Гайша и я, это была наша обязанность. Постели за собой заправляли все. Отец не терпел неряшливости. Свою обувь чистил сам.
Требовательность отца не тяготила нас. Ни он, ни мама никогда не повышали голоса. Мы любили родителей — мамину мягкость, которую нещадно эксплуатировали, ее милое нежное лицо и русые волосы. Любили отцовский голос, его смех, внимательные глаза. Он всегда был очень занят, но для каждого из нас, разных по возрасту и душевному складу, он находил нужное именно этому человеку слово. Нежность его к нам была уважительна.
Ранние школьные годы одарили меня дорогим воспоминанием. Как-то по дороге из школы домой я задержался возле черного «Роллс-Ройса», автомобиля Владимира Ильича. Кроме Ленина, этот автомобиль каждое утро возил на работу Марию Ильиничну и Надежду Константиновну, а она всегда забирала с собой нашу маму, которая в то время тоже работала в Наркомпросе.
Черный старый прямоугольный «Роллс-Ройс», похожий на станинную карету, казался нам, кремлевским мальчишкам, верхом технического совершенства. Тогда, наверно, еще не родилось поколение конструкторов, которые создадут обтекаемые современные машины.
Шофер Ленина, товарищ Гиль, обещал нам, ребятам, непременно покатать нас, когда в стране станет вволю горючего. А пока разрешал крутить баранку и трогать рычаги, объяснял их назначение. Однажды вдруг подверг нас экзамену — что для чего? Оказалось, что я один запомнил, и он сказал, что, мол, буду автомобилистом, а может, поведу броневик или танк.
Я чрезвычайно гордился этой похвалой. Танков мы еще не видели. Но три броневика шли на параде по Красной площади. Мы, ребята, смотрели на них с Кремлевской стены, между зубцами. Стена очень толстая, приходилось тянуть шею, чтобы видеть. Мы горько переживали, когда один из броневиков зафыркал, остановился, и красноармейцы вытащили его с площади на руках. Это было, наверно, в один из первых ноябрьских парадов, потому что красноармейцев помню в зимней форме.
Товарищ Гиль оказался прав. Я за жизнь накрутил много километров на спидометрах разных машин. И танк довелось водить на действительной в танковой бригаде им. Калиновского, хотя служил командиром башни. Но всю Великую Отечественную я прошел без моторов, артиллеристом, орудийным номером, старшиной. Наш 354-й артиллерийский полк был на конной тяге, он проходил там, где не пройти было машинам. И в тяжкие дни отступления, и в долгожданные, счастливые дни наступления многие сотни километров по раскисшим или обледенелым дорогам мы, помогая лошадям, на руках вытаскивали орудия…
А тогда в детстве, помню, ленинский шофер учил нас слушать мотор, и мы клали руки на включенные дрожащие рычаги.
И как раз совпало в тот день, когда я крутился возле «Роллс-Ройса». Надежда Константиновна настояла, чтобы Владимир Ильич, чрезвычайно переутомленный, страдавший бессонницей, хоть немного отдохнул, подышал воздухом. И я, счастливо подвернувшись им под руку, был взят в незабываемую прогулку.
Была ранняя весна. Какого года? Полагаю, 21-го. За городом в колеях, помню, стояла вода, стянутая стрелами льда. Они хрустели под колесами автомобиля, и грязные брызги летели в снег. Да, в лесу еще лежал снег. Автомобиль, объезжая колеи, кренился, и по стеклам скреблись ветки. Когда машину встряхивало, шлем с красной звездой — моя гордость! — сползал мне на брови.
У солнечной опушки Надежда Константиновна попросила остановить машину. На оттаявшем склоне уже пробивалась трава. Владимир Ильич распахнул дверцу. Я услышал, он сказал — какая тут благодать и тишина.
Чтобы не нарушить эту тишину, я старался не шелохнуться. Но Владимир Ильич заговорил сам. По-моему, он глядел на робко зеленевшую траву, когда повторил дважды, что тревога его об одном — только бы прожить без засухи, только бы без засухи…
