«Странно, — подумала она, — Отец с матерью почему-то называли ее Лоя. Да и бабушка, при виде этого извечного спутника земли, всегда шептала какие-то очень грустные певучие молитвы». Лера хорошо понимала слова, но говорить о том, ей строго-настрого воспрещалось. Только дома, с бабушкой, они с удовольствием переходили на этот удивительный язык, не упоминаемый ни в одном учебнике, на котором, даже обычная повседневная беседа, казалась искуснейшей поэмой. Она была уверена, их до сих пор ищут. И как только императорская служба узнает, где они устроились, придется снова бежать. Искать новое укрытие, менять фамилию. А сейчас, когда кругом ловят шпионов, когда рвутся снаряды и гибнут люди, сделать это будет уже не так просто.
На притихших серых громадинах, черными провалами зияли мертвые окна. До самого горизонта, не виднелось ни огонька. Который год, в городе соблюдалась строжайшая светомаскировка.
Лера подошла к стоявшему рядом большому радиоприемнику, и щелкнула тумблером включения. За стеклянной панелью медленно разгорелись красноватые огоньки. Постепенно лампы прогрелись, из динамика послышались звуки далекой мелодии. Она хотела поискать последние новости с фронта, но тут, в дверь постучали.
«Кто это так поздно? Неужели тетя Варя беспокоится?»
Накинув тяжелое от влаги пальто, она вышла в прихожую.
На вопрос: — «Кто там?» — С лестницы послышался приглушенный голос:
— Это я, — Вероника!
Лера открыла, и в неясном лунном свете, падающем из окна подъезда, увидела тонкую фигурку одноклассницы.
— Ты чего так поздно?
— Отец снова напился. Бил маму, грозил нас всех перерезать. Можно я у тебя побуду пока?
— Можно, конечно. Проходи!
Лера, проводила позднего гостя в единственную комнату, завесила окно старым одеялом, щелкнула выключателем. Тусклый, грязно-желтый свет электрической лампочки, осветил скромное жилище. Небольшая комната, была тесно заставлена сильно потасканной, много раз ремонтируемой мебелью. У двери, слева, располагался диван, видевший, наверное, еще первого императора. За ним, подпертый рассохшимся письменным столом, грустно поник, линялой матерчатой головой — простенький торшер. Напротив, справа возвышался грандиозный в своем музейном великолепии шкаф, оставшийся здесь от прежних хозяев. Скорее всего, нерушимая монументальность и стала главной причиной, почему его не взяли с собой на новую квартиру. За ним, рядом с большой тумбой, жалась к стене узкая сиротская кровать со страшно неудобной панцирной сеткой. Еще, здесь было два старинного вида кресла, и большой круглый стол, явно сделанный на заказ, для какой-нибудь роскошной столовой. Да только, как и все в этой комнате, от былой его роскоши остались лишь жалкие воспоминания. Край этого явно, очень красивого некогда стола, был обломлен, из-за чего, он утратил свою идеально круглую форму. К тому же одна из шикарных ножек была заменена неким народным умельцем, на грубый плохо струганный брус. Обивка на диване и креслах, была во многих местах продрана, и аккуратно зашита грубыми нитками. Позолота со старинных вензелей и прочей резьбы, давно слезла, оставив лишь редкие тусклые блестки, краска с деревянных частей облупилась, так что, вся эта, некогда роскошная мебель, теперь представляла собой жалкое зрелище.
Лера пригласила подругу располагаться, а сама, выйдя на кухню, поставила на примус закопченную сковороду. Вероника, как всегда пришла не с пустыми руками. Она принесла с собой четыре больших картофелины, кусочек желтого сала, а главное — увесистый, величиной с кулак, обломок сахарной головы. Сегодня намечался роскошный ужин.
— Мама с ребятами у тети Зое осталась, а там, сама знаешь, и без нас пятеро, — рассказывала из комнаты Вероника, — Вот я и подумала, может у тебя пересидеть?
— А завтра как? Утром ведь в школу. — Спросила Лера, набирая воду из большого ведра.
— Ничего, Гарька обещал принести сумку с учебниками. Мы так быстро эвакуировались, что я только на кухню успела заскочить, да пальто ухватить с вешалки. Сегодня он как никогда буйный.
«Если бы только сегодня, — подумала Лера, — На прошлой неделе даже полицию пришлось вызывать. Так этот „герой“ разбушевался».
