– А ты попробуй, – предложил мирянин.
Уго помнил, что они с Маиром пробовали вино из приората, но это было так давно, что он уже не мог вызвать в памяти его вкус. Уго смотрел, как густоватая, на его взгляд, жидкость наполняет плошку. Он слегка ее покачал – цвет вина был настолько темным, что его запросто можно было принять за черный.
– Монахи разбавляют его водой, – проговорил мирянин.
Уго сделал глоток. Вино было крепким – даже крепче тех, с которыми он смешивал огненную воду, – и густым, но он не мог понять главного. Еще глоток. Оно отдает…
– Металлом, – сказал парень, наливавший ему вина.
– Рудой, камнем, – вставил другой.
– Да. Привкус камня.
– Мы зовем его
Уго с радостью возделывал виноградник, спускавшийся террасами по склону горы. Он выпалывал сорняки. Ему давали еду и питье, а когда солнце стояло в зените, он смотрел, как медные сланцы отражают лучи, сообщая винограднику чудесное сияние.
– Еще одно преимущество этой почвы, – рассказали Уго, – сланцы отражают часть солнца, а остальные лучи поглощает
На закате они вернулись в Эскаладеи. На обратном пути к ним вновь присоединились другие миряне – и даже они теперь шли в молчании, столь любезном картезианцам.
– Монахи говорят, что тишина полезна для виноградной лозы, – тихонько прошептал один из мирян, шедший рядом с Уго.
Уго остался в Эскаладеи дожидаться возвращения настоятельницы Беатрис. Он жил и работал неподалеку от монастыря с восемью мирянами, которые, привыкнув к новоприбывшему, принялись вновь обходить строгие правила картезианцев, не теряя при этом благоразумия. Работа на винограднике выматывала Уго – он был этому только рад, поскольку усталость отвлекала его от мыслей о Мерсе и Катерине, о скорби по Барче или от желания отомстить Рехине. Пока он ничего не мог сделать – но сон унимал его тревогу. Одолевать беспокойство ему помогало и здешнее крепкое и густое вино – с неопределимым приятным привкусом камня. Вина было много, еды тоже; монахи были весьма щедры. Порой, когда голова становилась легкой, а мысли как будто парили в облаках, он погружался в общую беседу. Кто-то, подобно виноделу, сидел и слушал, а кто-то говорил за двоих. Иные проповедовали, иные пытались командовать; иные загадывали загадки, иные хвастались, что могут любую разгадать. Они спорили шепотом и делали замечания, если кто-то повышал голос, – но все казались хорошими друзьями. Во время этих праздных бесед Уго засыпал безмятежным сном – и просыпался на следующее утро в четыре часа.
Так прошло шесть дней, а на седьмой келарь сообщил Уго, что мать Беатрис вернулась в Бонрепос. Уго попрощался с мирянами, как всегда идущими на виноградники, и поспешил в долину, где располагался монастырь. Его уже ждали. Монахиня ввела его в простую строгую церковь с одним нефом и ушла, сказав, что аббатиса скоро придет. Уго пробыл там довольно долго, чувствуя, что за ним наблюдают. Он прошелся по церкви. Время текло медленно, тишина долины звенела в ушах – и Уго было тем сложнее, чем больше он беспокоился о Мерсе. Он оглядел стены, пытаясь отыскать отверстие, через которое за ним наблюдали, – а Уго был абсолютно уверен, что это так.
– Мне сказали, что вы хотите со мной поговорить.
Голос эхом разнесся по церкви как раз в тот момент, когда Уго намеревался выйти наружу, чтобы поискать какую-нибудь монахиню. Звук доносился из-за деревянной решетки, доходившей до потолка, встроенной в невысокую стенку сбоку от алтаря. Ожидая, Уго не раз к ней подходил – там, должно быть, монахини слушали мессу, не нарушая затвора. Винодел подошел ближе.
– Вы мать Беатрис? – спросил Уго.
– Да.
У винодела сложилось впечатление, что аббатиса не просто говорит из-за решетки, но и стоит в некотором отдалении, словно не желая подходить ближе. Ответ ее был сух и лаконичен. Сквозь решетку нельзя было различить даже силуэта – непроглядная тьма.
– Я… – замялся Уго, подбирая слова, – я хотел поговорить с вами о моей дочери… о вашей дочери, – поправился винодел, – о Мерсе. – Он подождал реакции. Ее не последовало. – Дело в том, что Мерсе похитили. Епископ сказал, что она ваша дочь и ее похитили, чтобы вы молчали о грехах папы.
Уго прислушался. Монахиня не отвечала – за решеткой будто никого не было. Но ведь после обвинения в том, что у нее есть дочь, настоятельница должна что-то ответить. Она же монахиня!
– Вы меня слышите?
– Да.
– Рехина… – продолжил Уго, – врач, новообращенная… она моя жена. Вы ее знаете. Не уверен, что она обо мне рассказывала. Это Рехина принесла мне новорожденную Мерсе.
Ни намека на ответ. Уго подошел ближе и еще раз попытался заглянуть в отверстия, но вновь ничего не увидел. Он беспокойно выждал несколько мгновений, уверенный, что настоятельнице будет что ответить. За ним наблюдали, он чувствовал. Ведь свет в церковь проникал.
