– Нет, – ответил крестьянин, прежде чем пойти к остальным защитникам монастыря. – Ночью один оставался в карауле – небось чтоб никто не выскользнул… хотя обойти монастырь было бы проще простого. А другие ушли с адмиралом в Эскаладеи. Там и кормят хорошо, и вина наливают. Да и спишь в тепле.
Уго вспомнил дни, проведенные в Эскаладеи, и вновь ощутил на губах вино с металлическим привкусом. Он вздохнул. Солнце, чьи лучи проникали в долину, согрело его: на лесной тропе он было совсем замерз. Уго взглянул туда, где находился Бернат. На таком расстоянии адмирал не мог его узнать, хотя… Уго был единственным человеком в долине без мотыги или лопаты. Бернат не мог не знать, что Уго отправится следом за ним в Бонрепос. Винодел отошел подальше, обогнул главный фасад, перед которым толпились крестьяне, и направился к церкви. Заперто. Тогда он подошел к одной из прислужниц.
– Мир, – поприветствовали они друг друга.
– Мне нужно поговорить с настоятельницей, – сказал Уго. Служанка покачала головой, но винодел продолжил: – Скажи ей, что пришел Уго Льор. Только не говори об этом больше никому. – Его решимость развеяла сомнения женщины. Она была еще совсем молода, с живым и веселым взглядом, – быть может, ей было столько же лет, сколько Арсенде, когда ее изнасиловали в Жункересе. – Это важно: о моем приходе должна знать только аббатиса Беатрис.
Уго укрылся в дверном проеме и стал ждать. Скоро одна из створок открылась ровно настолько, чтобы он мог проскользнуть. Как только Уго оказался в церкви, Арсенда закрыла дверь.
В тусклом, мерцающем свете свечей лицо настоятельницы казалось усталым. Она уже не была той непреклонной аббатисой, которую он увидел в первый… и последний раз, когда они говорили не через решетку. Однако твердый и властный голос Арсенды развеял сомнения Уго: дух этой женщины не был сломлен.
– Я знала, что ты придешь, – сказала монахиня. Голос ее гулким эхом разнесся по пустой церкви.
– Как ты, сестра? – спросил Уго.
– С этим-то бесноватым у ворот? – пошутила Арсенда. – Конечно, вся в хлопотах.
Присесть было негде, и Арсенда подвела Уго к решетке, растворила ловко замаскированную дверь и пустила брата внутрь. Они сидели бок о бок, наблюдая за мерцанием свечей через крохотные отверстия.
– Прости меня за…
Арсенда подняла руку, и Уго замолчал.
– Не стоит извинений. Все это случилось… чтобы пробудить меня от летаргии, в которой прошла моя жизнь. Я заново открыла для себя любовь. Не эту идеальную любовь к Господу, а мирскую, ту, от которой в животе порхают бабочки. Однажды Арнау затосковал по дому, и я заплакала вместе с ним, а уже через мгновение – всего лишь мгновение – он рассмеялся, и я тоже рассмеялась. Я переживала из-за того, что он может пораниться или потеряться в лесу, и радовалась, когда он прибегал ко мне целехоньким. И все это за один день, Уго! – Арсенда вытерла слезы рукавом рясы. – За один только день, – повторила она. – Не знаю, почему Бог прежде отказывал мне в таких радостях. Они невинны, ибо не отвлекают меня от служения Господу. Много лет я жила с тяжелым сердцем. День за днем меня снедало чувство вины. Я считала Мерсе дочерью Сатаны…
Арсенда заплакала. Уго не знал, можно ли ее обнять. Наконец он решился, и Арсенда положила ему голову на плечо.
– Помнишь, как мы сидели, прижавшись друг к другу, под одеялом на крыше Жункереса и разговаривали обо всем на свете? – спросила Арсенда, всхлипнув. Уго, со стиснутым горлом, просто кивнул. – Я вычеркнула это из своей жизни. И тебя изгнала. Вот так просто. Но с той поры, как ты вернулся с Мерсе, ее молитвы к Богоматери проникли мне в душу – и теперь я вспоминаю каждую из этих ночей так отчетливо, что могу сосчитать звезды, которые сияли над нашими детскими мечтами.
– Арсенда, Мерсе… ей очень плохо.
– Я знаю.
– Знаешь?
– С тех пор как мы познакомились, я слежу за ее жизнью. Это несложно. Новости идут долго, но исправно. Я молюсь о ее исцелении. Знаю, какие муки претерпела она от рук палача, и ею восхищаюсь. Хотела бы я, чтобы Бог дал мне хотя бы десятую часть ее силы, чтобы защитить ее так, как она оберегает своего сына!
– Ты была очень молода. Не кори себя.
– Молода и наивна. Очень наивна. Я была одна, Уго…
– Я…
– С годами я познала столько зла, – перебила Арсенда, – столько извращений… столько лицемерия, что замкнулась в себе и отреклась от всего, даже от собственной семьи. – В церкви повисла тишина. – Впрочем, – настоятельница пришла в себя, выпрямилась и оправила сутану, – теперь ты здесь, и это главное.
Уго вздохнул.
– Можно тебя поцеловать?
Вопрос удивил Арсенду.
– Не знаю, должно ли монахине… – засомневалась она, – хотя я видела, как с монахинями делали вещи и похуже. Да, полагаю, ты можешь меня поцеловать. Единственный в жизни поцелуй, который я получу от мужчины… да, мне кажется, я его заслужила.
Арсенда указала на свою щеку, и Уго нежно ее поцеловал.
– За наше детство, – сказал винодел.
– И за нашу старость, – ответила монахиня.
– Но что нам теперь делать с ребенком? – спросил Уго через несколько мгновений.
