— Черт вас разберет, сколько вы звоните! — выкрикнул он и вдруг неожиданно захлопнул перед моим носом дверь.
«Ну, хамло! Ты у меня схлопочешь!».
Только я успел нажать один раз на звонок, как дверь сама неожиданно распахнулась. На пороге стояла молодая женщина, державшая за руку девочку, лет пяти. На малышке было нарядное желтое платьице, а на голове большой желтый бант. Она подняла на меня глаза: — Здравствуйте, дяденька.
— Здравствуй, красавица, — ответил я, затем спросил у ее матери. — Не подскажите, где мне найти Гришутину?
— Проходите дальше, ее комната в самом конце коридора. Хотя нет, погодите, она же сейчас на работе.
— А где находится…
— Извините, не знаю, — перебила меня женщина. — Что-то с музеем связано. Идем, Танечка.
Когда они прошли мимо меня, я перешагнул порог и вошел в коммунальную квартиру. Коридор пах мокрым бельем и жареной картошкой. На его облупившихся стенах в произвольном порядке висели тазы, стиральные доски и детские велосипеды. Где-то плакал ребенок, рядом, за фанерной дверью, ругались муж с женой, по коридору, мимо меня перекрикиваясь и смеясь, пробежала стайка детей. В голову сами собой пришли слова из песни В. Высоцкого: «…Все жили вровень, скромно так: система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Неожиданно одна из дверей открылась, и на пороге показался уже знакомый мне урод. Не знаю, что он увидел на моем лице, но исчез обратно так быстро, как словно бы мышь юркнула в нору, спасаясь от кошки. Вдруг неожиданно потянуло чем-то горелым. Запах услышал не только я, так как почти над моим ухом раздался злобный женский вопль из-за фанерной стенки: — Фроська, ты что творишь, паскуда! Дом сожжёшь!
Я уже собрался постучаться в ближайшую дверь, как входная дверь снова открылась, и я увидел на пороге сухонькую старушку в детской панамке и с бидончиком в руке.
— Здравствуйте, уважаемая. Не подскажете, где мне найти Гришутину?
Старушка остановилась, окинула меня внимательным взглядом с ног до головы, видно оценивая, стоит ли говорить, и только потом ответила: — Здравствуй, милок. Где ж ей сейчас быть, как на работе, в музее. Он тут, недалече. Выйдешь от нас и пойдешь… — и она обстоятельно, даже с излишними подробностями, рассказала, как добраться до музея.
Поблагодарив ее, я отправился по указанному мне маршруту. Благодаря обстоятельной старушке я сравнительно быстро вышел к зданию-дворцу с табличкой «Цветковская галерея. Музей художественного искусства». Поднявшись по широким ступеням и войдя в широкий и прохладный вестибюль, я огляделся. Ни одного человека. Справа, по случаю лета, пустовала вешалка, а слева стояла будка с окошечком и надписью наверху «Касса». Подойдя к кассе, я только открыл рот, как сидевшая там, сухопарая дама неопределенных лет, опередила меня неожиданным вопросом: — Вы сам по себе, гражданин?
— Гм. Ну да.
— Тогда с вас двадцать пять копеек.
— Я пришел сюда не любоваться картинами. Мне просто надо поговорить с Гришутиной Анастасией Васильевной.
— Купите билет и можете идти разговаривать, — сказала, как отрезала кассир.
Я отдал ей двадцать пять копеек, получил билет, но при этом, не удержавшись, спросил: — А если бы я не был сам по себе?
— Тогда бы вы были в составе экскурсии, и билет вам стоил десять копеек.
Пройдя в первый зал, откуда начиналась экспозиция, я сразу подошел к женщине — смотрительнице, лет тридцати пяти. Строгое темно-синее платье с кружевным воротничком подчеркивало стройность ее фигуры, а густые волосы, уложенные узлом на голове, демонстрировали изящность шеи. Взгляд синих глаз мягкий и доброжелательный.
«Приятная женщина», — отметил про себя я.
— Здравствуйте. Не подскажите, где я могу увидеть гражданку Гришутину?
— Здравствуйте. Это я, но вас, извините, не знаю.
— Меня зовут Александр Станиславович. Можно просто звать Сашей. Я приехал из Красноярска и привез вам письмо от Натальи Алексеевны.
Женщина сначала обрадовалась, но в следующее мгновение на ее лице появилась тревога.
— Господи. Надеюсь, с ней ничего не случилось?
— Пока ничего. А это вам. Держите, Анастасия Васильевна, — я достал из кармана письмо и протянул женщине.
Та взяла письмо в руки, какое-то время смотрела на него, потом подняла глаза, полные слез и тихо спросила: — Как она… себя чувствует?
— Обрадовать нечем, но, когда я уезжал, была жива. Если вы знаете, у нее плохо с сердцем.
— Да. Да, я знаю, — женщина достала платочек и приложила к глазам. — Извините.
— Ничего.
— У меня до обеденного перерыва полчаса осталось. Вы не могли бы меня у входа подождать? Или здесь, по залам, походите.
— Подожду у входа.
Дождавшись, когда она выйдет, я спросил ее: — Анастасия Васильевна, где будем разговаривать?
— Тут в трех минутах бульвар. Идемте туда.
Мы сели на лавочку.
— Я прочитала письмо. Вы знаете его содержание?
Я невольно напрягся: — Нет.
— Наталья Алексеевна пишет о вас, как о хорошем, приличном человеке.
— Не может быть. Я человек, склонный к риску, и она об этом знает.
— Кстати, она и об этом упоминает. Вы знаете, она пишет так, словно говорит с тобой, поэтому я уже много чего о вас знаю.
