— Нормально, — ответила тётя Катя, молясь, чтобы Вера Семёновна не догадалась о её вранье, — мне не тяжело.
— А я как раз собиралась в санаторий на пару недель съездить. Полине не знала, как сказать: она-то со мной поехать не сможет…
— Вот всё и устроилось, — тётя Катя уже едва стояла на ногах. Она просто не умела врать.
— Спасибо вам, Катерина Дмитриевна. Полечке привет передавайте, а то я дозвониться не могу, сигнала нет.
— Она в хранилище, самый последний этаж. Очень глубоко, метров двадцать в землю, так что там никакой связи. Но вы не волнуйтесь, всё хорошо, я передам.
— Спасибо вам, Катерина Дмитриевна, — мама Поли повесила трубку, а тётя Катя начала вспоминать: в какую больницу повезли девушку? В седьмую, что ли? Или восьмую? А врач кто, Евстигнеев?
Она схватилась за голову: мало того, что сумка с документами Полины осталась лежать на асфальте, так ещё и неизвестно, где её искать! Но тётя Катя была женщиной опытной, пусть и забывчивой. Раньше она служила в театре гардеробщицей и, бывало, помнила все роли наизусть. Подсказывала актёрам из-за занавески. А потом — в милиции, помощником дознавателя. Подсказывала следователям факты.
— Найду сама! — решительно тряхнула она седой головой, поправила пёструю кофточку с бантом на груди и решительно зашагала по направлению уехавшей «скорой».
— Екатерина Васильна, вы куда? — заместитель директора библиотеки шла её наперерез.
— В больницу!
— А, ну если в больницу — идите. То-то я вижу, вы плохо выглядите…
— Нормально я выгляжу! — тётя Катя сняла с ног туфли: у одной отломался каблук, пока она бежала, и идти в них было нельзя. Сняла — и сунула в мусорку. И так и пошла, босиком.
— Ой, — сказала замдиректора библиотеки. — Понятно, какая больница.
И пошла выписывать отпуск на тётю Катю задним числом, чтобы не обвинили, что в библиотеке работают психические, нервно неуравновешенные люди. Пусть это и не библиотека имени Ленина, но тоже солидное учреждение. Для нормальных.
Я проснулась от дикой боли в голове. Подняла было руку, чтобы потрогать лоб — вдруг температура? — и не смогла. Рука была привязана к кровати, как и вторая, и обе ноги. Я открыла рот, чтобы заорать, но голоса не было — горло пересохло.
— Пить… — проскрипела я как несмазанная дверь.
— А нельзя, милая моя, — ответил чужой голос, который принадлежал бабке лет ста, не меньше. Если я скрипела как дверь, то она — как ворота. И тут же я её увидела: вполне приличная женщина, только очень старая. В белом халате, белой шапочке… Врач, значит. И тут я мигнула раз-два, и врач пропала: передо мной стояла самая настоящая карга: нос крючком, подбородок тоже крючком — только навстречу носу. Как вешалка в школьной спортивной раздевалке. Одета, правда, в белое. Штук двадцать разной степени дырявости белых платьев, надетых друг поверх друга так, чтобы дырки не совпадали — вот её наряд. На голове что-то вроде вафельного полотенца, поеденного молью. И бусы, бусы, бусы! Шнурочки, пёрышки, тряпочки и даже птичьи косточки. Вся она была увешана какой-то сетью из мусора, если бывает чистый мусор. Издалека это напоминало гигантский ловец снов, который сумасшедшая бабка нацепила на себя.
Старуха подошла ко мне с мокрой тряпкой в руке — хорошо, чистой! — и выжала воду в мой пересохший рот. Жалкие несколько капель.
— Пить нельзя, а так — можно.
Я ловила эти капли и понимала, что попала в лапы маньячки, или мне снится сон. Но во сне не болят ноги, будто их переехал трамвай, не болит голова, не саднит в боку, и один глаз всё-таки видит так же, как и второй. И тут я вспомнила!
— Я попала под электробус? Меня сбили на дороге?
— Избили, избили! Исколошматили, да и бросили! — радостно подхватила бабка. — Знать, память возвращается, сердешная! Пока говоришь плохо, слова неправильно выговариваешь, да это с непривычки. Вот, погляди, как тебя родной папанька-то отделал!
Она сняла со стены здоровенное металлическое блюдо, видно, что тяжёлое — сама чуть не упала с трёхногой табуретки. Подышала на металл, пошептала, достала баночку с чем-то, что напоминало сверхфильтрованное масло «Слобода», капнула пару капель, растёрла подолом одного из платьев — от чего до нисколько не запачкалось — и наклонила надо мной. Металл стал каким-то образом гладким и блестящим, будто зеркало. А из его глубины смотрела на меня страшная образина:
— глаз один не видит, потому что зарос бурым волдырём;
— второй — подбит, и синяк такой синий, что даже чёрный;
— нос сломан;
— передний зуб выбит;
— ухо, кажется, сломано тоже, а на правой щеке — глубокий порез, шестнадцать стежков!
И в целом то, что ниже — укутанное белыми тряпками чучело, всё в кровавых пятнах.
— Мумия возвращается, — прошептала я.