— Не, не возвращается, — бабка убрала блюдо. — Мумию Илья Муромец покрошил в капусту зимнюю, там пока соберётся в катакомбах своих, тыща лет пройдёт. Илья-то простодырый, а Попович-то придумал: разложили мумию ту по коробушкам, да по разным государствам с гонцами-т и послали. Те пока доберутся, а на месте пока разберутся, да выкинут, да потом это всё вместе склеится… Не беспокойся, в общем, мумия теперь как детская игра в бабки — да только без свинчатки: косточки есть — бить нечем!
И бабка расхохоталась страшно, скрипуче. Я когда была в летнем лагере, слышала такие крики — это орала сова, которая была люто возмущена, что дети распугали всех мышей в округе. Потом она украла местного спаниеля Лаврентия, но не сожрала, а подружилась с ним. Он ей котлеты из столовой таскал. Так, стоп! Какая сова? Какой Лаврентий? Мне страшная клюшка несёт бред про мумию в коробочке, а я тут детство вспомнила?
— Отпустите меня немедленно! — закричала я, дёргаясь изо всех сил.
— Спокойно, девочка. Тебе двигаться нельзя, — бабка начала перечислять, одновременно обмахивая меня пучком тлеющей травы, вонявшей невыносимо. — Пять рёбер сломано, да голова пробита в двух местах, рубленых ран шесть, да колотая глубокая. Вывих запястья, перелом лодыжки, колено правое перебито в костяное крошево…
— Так это что же? Я ходить не смогу?! — я чуть сознание не потеряла.
— Почему? — искренне удивилась бабка. — Раны не то, чтобы пустяковые, серьёзные, врать не стану, но так, чтобы смертельные или там калечные — нет.
— В смысле? Да на мне живого места не осталось! Нос, вон, сломан. Ухо тоже, всё лицо в шрамах! И вы говорите, что меня родной отец так избил?! Чепуха какая-то. Глупость. Я попала под электробус, и мне всё это снится… И к тому же: я папочку родимого с рождения не видела. С чего ему меня избивать?
— Не избивать, а убивать. И не просто так: ты сама его на смертный бой вызвала. А что с рождения не видел, так то правда: он тебя и в бою не признал. Думал, парень какой молодой вызвался, безмозглый. А как порубил он тебя знатно, да сердце проткнул — уверился, что ты мертва, да ушёл.
— Сердце?! — взвыла я.
— Ну, — хмыкнула бабка, на этот раз растирая что-то в чашке из серого камня. Тёрла-тёрла, да в чашку поплёвывала. Оттуда нёсся ядрёный дух горчицы. Надеюсь, это она не соус к мясу готовит…
— Так как же я жива-то до сих пор? — ядовито спросила я.
— А потому что ты — богатырша. А у богатырей-то сердце не слева, не справа, а посредине, да чуть пониже, чем у прочих людей. Защищает его толстая грудинная кость, — бабка больно ткнула меня в грудь согнутым корявым пальцем. — А Муромец-то не знал, что ты его дочь, вот и всадил меч под левую грудь, а сердца-то там и нету…
— А если б знал? Пощадил бы?
— С чего? У него сыновей да дочерей по свету — сотня без малого. А кто супротив отца пойдёт родного, тому и смерть. Разрубил бы наискось.
— Отец года, — расстроилась я. Только обрела папочку, и выяснилось, что он — эталонный гад. Осталось понять, почему бабка уверена, что я поднимусь на ноги и буду бегать как прежде… Стоп, это что, я начала верить этим россказням? Ну да, кажется, начала.
— Бабуля, а почему я останусь здоровой?
— Так ты ж богатырша. Промеж других людей отличаешься не только ростом и весом, но и жить будешь до ста двадцати лет, и копьё тебя не возьмёт, и булава, и меч. Разве что голову отрубить. Ништо, поправисси!
— А привязали тогда зачем? Отвяжи, бабуля, а? — хитро попросила я.
— Щас. Тебя отвяжи, так ты на сломанной ноге уковыляешь батю искать, чтобы жизнь ему укоротить. И снова тут же окажешься. Так что я лучше тебя тут луны два подержу, пока ты в ум не войдёшь.
— А ты-то сама кто? Родственница моя? Или, может, меня лекарствами перекололи?
— Не знаю я, кто там тебя куда колол, а что на ежа ты упала — это верно. Только кожаная юбка и спасла. Лекарств никаких тебе не давала, потому что сам богатырь поправиться должен, и помощь ему — только вода разве, живая да мёртвая…
На окошко взгромоздился большущий чёрный ворон, у которого на шее висели два пузырька. На одном был изображён повесившийся червяк, на другом — волк, выкусывающий блох. Очень жизненно, и сразу понятно.
— Червяк — это, значит, мёртвая вода, а волк — живая? — спросила я бабку.
— Какой червяк?
Я ткнула пальцев в ворона.
— Ишь, ты и Карела моего видишь! Видать, от матери передалось умение магическое. Не зря Илья её бросил, ведьмой была твоя мать настоящей. Вот и испугался богатырь, что она его заколдует, приворожит. И сбежал. А только ошибаешься ты: живая вода — где изображён дракон Недогрыз, который грызёт корни древа жизни. Живая вода — противоядие от него. А где волк — так то не волк, а Пухоплюй, который намертво скован волшебной цепью из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих нервов, рыбьего дыхания и птичьей слюны. «Намертво» — вот главное слово. Потому и вода — мёртвая.
— Пухоплюй? Недогрыз? — мне стало так смешно, что я даже похихикала, отчего все рёбра у меня заходили ходуном и стало невыносимо больно.
— Точно. Так тебя водицей побрызгать живой?