— Уиии! — воскликнул тот. Мне было уже всё равно: я обрастала компанией, как баран — шерстью. Тем проще будет слинять от них, когда придёт время возвращаться домой, куда уже очень хотелось попасть. Душ, бургер из Кинга, кофе горячий… Поспать в кровати и поездить на метро, а не на лошади. Простынка чистая…
— Поляница! — снаружи раздался голос Бабы Яги, этично не входящей в мужской шатёр. — Выходи!
Я вышла.
— Ну, что, как роды?
Бабка скривилась:
— Родила царица в ночь дочку, дочь и снова дочь…
— Да неужели тройню? — восхитилась я.
— Тройню. Очень плохое тут предзнаменование, да ещё и девочки. Хан с досады все усишки себе вырвал, жену из дома выгнал…
— Вот гад!
— Да. Дал ей двух лошадей, кибитку, одежду и украшения отдал, дочек трёх, корову молочную — и выгнал.
— И куда ж она теперь? — меня осенило. — Ой, только не говори, что…
— Да. Она едет с нами.
Я хотела было ругнуться, да баранина, невовремя напомнившая о себе, полезла вверх по пищеводу.
Говоря попросту, меня стошнило.
Вы вообще представляете себе, что такое — путешествовать во главе обоза? Бродячего цирка? Команды калек и нищих? А я себе отлично это представляю. Первой едет на своей коняшке Баба Яга, издали похожая на белое гнездо очень неряшливой птицы. За ней — подросток-печенег, немытый и откровенно пованивающий. Я почему знаю — еду следующей. Бинты засохли, и превратились в твёрдый кокон, который натирает в паху, подмышках и на шее, но снять я его не могу — едем до первой реки, чтобы размочить. За мной тащится кийну на козле — я не вру, это правда козёл: огромный, ростом с пони, лохматый и очень похожий на чёрта. Потом — кибитка с женой хана и её тремя новорожденными дочерями, за ней — корова и две худосочные собаки, и замыкает этот караван дед-стрелок, который не выпускает из рук сделанный из коровьих рогов лук всадника. В зубах — стрела, в глазах — огонь. Тетива натянута, и я боюсь, ему придётся часто их менять: или лопнет, или ослабнет.
— Тынагыргы-ы-ы-ы-ы-н, — неожиданно затягивает песню кийну, на языке, который не похож ни на какой другой, но я каким-то образом понимаю, что, во-первых, в ней поётся о девушке, прекрасной, как рассвет, а, во-вторых, это точно не я.
— Тынагыргы-ы-ы-ы-н… — закончил кийну, и тут же начал другую песню:
— Волкытвэннок лилинэйыт ынкъам тапкыръэтъеквын виилыркыт…
— О чём воет этот недоносок, — из кибитки высунулась острая мордочка жены вождя. Бывшей.
— Он поёт о тихом крае, где реки намывают длинные песчаные косы, а сопки такие же синие, как небо, — неожиданно для себя ответила я. Кийну поперхнулся, но справился, и продолжил петь.
— Ты выдумываешь! Все знают, что кийну не умеют говорить, — сказала вождинка. — И этот тоже. Ты не можешь знать его языка, потому что такого языка нет!
И спряталась за занавеску. Я про себя поругала дуру, потому что кийну явно всё понял, замолчал, засопел. Кому приятно, когда о тебе гадости говорят.
— Эй, ты, баба на возу! — окликнула я.
— Чего тебе? — она снова высунула острое личико.
— Хочешь ехать с нами — веди себя прилично. Тебя звать-то как?
— Орон.
— А фамилия?
— Так меня муж выгнал, какая фамилия теперь у меня? Никакой. Вот придумай мне фамилию, как хан нашего клана, буду с фамилией!
— И прямо примешь всякую?
— Конечно. Закон так велит.
— А хорошо, — развеселилась я. — Будешь ты теперь Кийну. Орон Кийну, а? Звучит!
— Да ты что?! Да как ты…! — она разозлилась не на шутку, но потом вспомнила про закон и утихомирилась, только из-за занавески долго не вылезала и молчала. То ли дулась, то ли детей кормила, то ли спала. Мне было не до этого: проклятые бинты зудели в таких местах, что и сказать нельзя. И потому очень вовремя невдалеке блеснула вода: река — не река, а глубокий ручей. Дождавшись, пока отряд поставит поить коней, я плюхнулась ниже по течению и легла брёвнышком. Вода, холодная и прозрачная, перекатывалась через меня волнами: часть попадала на лицо (и я умылась), часть — в рот (и я напилась, хотя иногда в рот попадала солома с конских морд), но большая часть воды впиталась в бинты. Баба Яга предусмотрительно поставила кибитку так, чтобы перегородить вид на распадающиеся бело-кровавые тряпки. Реально, распадающиеся: они просто таяли в ручье, как сахарная вата под дождём, безо всякого осадка.
И это означает, что спустя минут пять я лежала в воде абсолютно голая.
И тело было не моё.
Это было крепкое, ширококостное тело девушки моего возраста, всё исполосованное старыми шрамами — тонкими и белыми, или розовыми и толстыми. Эти напоминали мне лиловых червей, который вытянули и заморозили. Или сварку на каком-то особом металле. Шрамы сплетались в редкую сетку, перемежаемые чем-то вроде ожогов: дыр от стрел и копий, как я поняла. Колено уже сдулось. Я погладила кожу на животе: она была гладкой и даже какой-то бархатной. Волосы и вправду были короткими, но не ёжиком, а, скорее стрижкой «паж», что вполне разумно, если носишь шлем. Но на затылке была косица толщиной в палец, доходящая до лопаток. Зачем?