— Авдотья Михална, Авдотья Михална, будь добра, не серчай на дурачка, — проворковал рядом знакомый голос Бабы Яги. — Он в медвежьем обличье часа как два обретается, в наказание за глупость свою. Не казни, дай помучиться естественным образом.
Я открыла глаза. Медведица стояла вплотную ко мне и обнюхивала мою морду. А потом хмыкнула, и сказала:
— Да ладно. Шуткую я. Он уж, никак, того… обмочился.
Медвежата обидно захохотали. Баба Яга поклонилась медведице, и та, упав на четвереньки, ушла, вихляя задом, а за ней вприпрыжку убежали медвежата.
— Ну, и? Говорила же я — не надевать капюшон? Говорила. Говорила не засыпать в шкуре? Говорила. А ты что?
Я развела лапами.
— Теперь тебе дня три ходить в таком обличье, как бы не неделю! А кормить тебя? А везти на чём? А объяснять всем, кто ты?
Бабка сердилась, а я, конечно, молчала: во-первых, говорить разучилась по-человечьи, а во-вторых, она была кругом права.
— Ы, — ответила я.
— Понятное дело, «ы»! Делы как сажи белы, — Яга взяла меня за загривок, пригнула к земле:
— Ходи на всех лапах, а то пятки сотрёшь.
И ещё полчаса мы потратили на то, чтобы научить меня ходить как медведь. В животе опять заурчало, но Яга запретила мне есть мёд и малину, так что я разворошила муравейник, съела горсти две кислых муравьёв, но оголодала ещё больше. Бабка подошла к болотцу неподалёку, прищурилась, и резко выдернула какое-то растение. Сверху оно было похоже на петрушку, а внизу — на длинные белые луковицы.
— Это поповник, ешь! Сама нарвёшь, сколько хочешь.
А что делать? Я и ела. Ещё набрела на заросли аира, знакомого по учебнику биологии, налопалась и его. Живот раздуло, в нём забурчало, и начало неудержимо клонить ко сну.
— Фигу тебе, спать наладилась! Вставай и пошли! — бабка потянула меня за загривок и выволокла на дорогу. Спустя некоторое время показался наш обоз. О, как же все всполошились! Дед-лучник взял оружие наизготовку, ханская жена визжала, дети орали, басурманский молокосос спрятался за лошадь, и только кийну белозубо расхохотался. Через шкуру он видел, что ли?
Я поднялась на задние лапы (дед натянул тетиву, целы мне в сердце), поклонилась и начала приплясывать, чтобы показать, что дурных намерений у меня нет. Яга тем временем вкратце пересказала мои приключения, что вызвало дикий хохот у всех, кроме, опять же, кийну. Он подошёл ко мне, щуря узкие глаза, погладил по голове и что-то пробормотал ан своём странном языке. Удивительно, но я его поняла!
Он сказал:
— Не бойся, царица. Я рядом.
Царица? Это что ещё за бред? Ой, как мне захотелось домо-о-о-ой! К маме, к кофе, к компьютеру, к книжечкам моим родным, родненьким! Никаких цариц. Никаких богатырш. Никаких Муромцев, Поповичей и Баб Яг… Бабов Ягов? Ягей?
— Да забей ты. Тут у всех с грамотностью не очень, так что не старайся.
А это кто сказал?!
— Да я, — на меня ласково и несколько жалостливо, как на тупицу, смотрела моя собственная лошадь.
— И если ты думаешь, что я тебя теперь повезу, — так нет. Пешком иди, мохноногая. Торопись-беги, — повернулась задом и пренебрежительно махнула хвостом.
— Ты теперь понимаешь язык всех живых существ, — утешающе сказал кийну, — как и я. Только отвечать не можешь. Как и я. Но с тобой мы поболтаем обязательно. Только козлу не верь — он враль и злой насмешник. Вечно гадости говорит…
Я села на дорогу, обхватила лапами голову и закачалась из стороны в сторону, подвывая, как от нестерпимой боли: за что мне это? Но рассиживаться долго не дали:
— В седло! — скомандовала Баба Яга. Она привязала мою лошадку к луке своего седла, и теперь стала, вроде как, главной. Я, опустившись на четыре лапы, брела рядом с козлом кийну: тот рассказывал мне какие-то побасенки и истории из своей недолгой жизни, видно, хотел выговориться за всё время словесного воздержания. Я его не слушала: во-первых, сразу намяла лапы. Во-вторых, очень хотелось в кустики — каждые пять минут, в чём был виноват аир. Я задерживала караван, чем очень всех злила. В-третьих, хотелось спать и есть, а шкура моя покрылась толстым слоем пыли, и с каждым шагом я всё больше хотела в душ, баню, речку или озеро. Кийну щебетал и щебетал, козёл иногда отпускал злобные реплики, не хуже интернет-тролля, а ханская жена, высунувшись из кибитки, смотрела на меня во все глаза. Один раз попыталась ткнуть пальцем в нос, но я так оскалилась, что больше она не пыталась. Алтынбек один раз подъехал, помял шкуру, высказался в том роде, что летний медведь — плохой мех, тощее мясо, — и уехал обратно в арьергард.
Начало смеркаться. Я была близка к тому, чтобы взбеситься окончательно, но тут мы выехали на берег озера.
— Всем стоять! — раздался детский голос откуда-то из травы, примерно на уровне моего колена… ну, когда я была человеком. — Стоять, бояться, деньги отдавать!
— А если нет денег? — коварно спросила Баба Яга.