— Вывод простой: либо мы докажем, что Заариф и Саид мертвы, либо они попались колдунам, и до сих пор сидят где-то в темнице.
Логика моя была безупречна, и от того — страшна. Сражаться с колдунами? Нам? Старой ведунье и лисёнку-оборотню? Я и от Мутабора бы не открестилась, если б не опытный царедворец Маариф. И лежала бы чёрным обгоревшим трупом глубоко в аграбской земельке.
— Так чего мы сидим? — Это хором спросили Сэрв и Алтынбек, престарелый наш кочевник.
— Ночь. Не поедем же мы ночью по незнакомым пескам в логово колдунов?
— Ехать я бы не советовал, а полететь — полетите.
— Слышен голос из подвала, — зло сказала я, наблюдая, как джинн-фрилансер устраивается на листе кувшинки, согнав оттуда пару лягушек. Гнусный трикстер принял облик гигантской голубой гусеницы в феске, и уже налаживал кальян, чтобы, так сказать, соответствовать образу. Глумление было направлено исключительно на меня, поскольку не родился ещё тот Льюис Кэрролл, который бы написал книгу про девочку-беглянку, зависавшую с котом, чокнутым портным и гусеницей в мечтах наркомана.
— А ты не ругайся, драгоценная, — самодовольно пропыхтела гусеница, наслаждаясь выражением обалдения, проступившим на всех лицах, кроме моего. Я была в ярости. — Ты ведь никуда не дела ту тряпочку, которая помогла тебе выбраться из сокровищницы Сим-Сим?
— Само собой, нет! Это же драгоценная штуковина!
— Расстели её на земле, я чуть-чуть поколдую, и у вас будет отличный ковёр-самолёт. Вьючный транспорт, правда, придётся оставить, но верблюдам и лошадям тут раздолье.
— Так чего ж ты раньше молчал, почему сразу не сотворил ковёр-самолёт?! — закричала я в бессилье.
— Так ты сама сказала, что я — джинн-фрилансер. Хочу — помогаю, не хочу — курю кальян. Будешь на меня много орать — буду курить кальян постоянно, а это вредно для моего здоровья. Ну так что, летите?
— Да!
— Жаль, что это вопль ярости, а не восторга, — философски заметила гусеница. — Абра-кадабра, сим-салабим!
— Серьёзно?
— Нет, дорогая моему сердцу луна Магриба — исключительно для волшебного антуража…
Ковёр оказался раз в пять больше, чем убогая шалька, и мы с комфортом разместились на его твёрдой поверхности. Никогда не летали на бреющем полёте над ночной пустыней? Если скорость невысока, это просто песня: под тобой проносятся барханы, ночь нежна, и в чёрной глубине сияют яркие звёзды в неисчислимых количествах. Нежарко, веет лёгкий ветерок, и только саксаул скрежещет тебе вслед сухими ветвями: «С-с-с-су-у-у…!»
Короче говоря, всё было не так: мы мчались к колдунским развалинам на всех парах, и ветер был не ласков, а жесток, бросая нам в лица горсти песка вперемешку с недружелюбными скорпионами. Он грыз нам кожу, пощёчинами выбивал слёзы из глаз, и заставлял утыкаться в плечо сидящего рядом. Наконец пытка кончилась: коврик приземлился на верхней площадке какой-то полуразвалившейся башни. К счастью, оттуда вниз шла винтовая каменная лестница, абсолютно целая, хоть и без перил.
— Шаль подбери, — подсказал джинн из бутылки, всё ещё в образе гусеницы, но уже уменьшившийся до размеров пробки. — Смени тюрбан, а то твой от пота промок, а-ха-ха-ха!
Заржал, как подросток над фотографией персика в трусах, и утёк в свою бутылку. Но совет был дельный: я подобрала шаль, и обвязала её вокруг пояса. Остальные, проверив, чтобы не бряцало оружие, фляги, бусы и прочие висюльки, двинулись вниз по лестнице. Где-то на середине мы начали слышать шумы, а на площадке второго этажа залегли: под нами, с кострами, бубнами и крепким алкоголем, гудела братва. Не то, чтобы бандиты, но очень на то похоже: каждый хвастался какими-то злодеяниями и просил подлить ракии — что бы это ни было. И вдруг среди этого хаоса прорезался мерзейший, тонкий и очень знакомый голосок:
— А всё же величайший колдун среди вас, олухи — это я! Я, Мутабор!