Кочевник не был оптимистом. Всякий, кто прожил жизнь в степи знает: день прошёл, и слава богу. Можно и не проснуться. Алтынбек пошёл с нами в поход без цели и намерений: он не хотел разграбить султанскую сокровищницу, набрать девиц и мехов, порезать пару сотен голов или что-то ещё в таком роде. Он, понимая близость и неизбежность смерти, просто хотел находиться рядом с сыном, перед которым был виноват, и вина была непрощаемой. Не помню, чтобы кийну говорил с отцом. Они даже редко ехали бок о бок. Ни один не заботился о другом, но было понятно: если Алтынбек словит стрелу, пущенную в мальчишку, или иным способом примет за него смерть, то будет только рад. Он выплатит долг. И кийну это понимал, но знание об отцовской жертве никак его не поменяло — ему было плевать на Алтынбека, ведь пацан не был человеком, как не был и зверем. У оборотней другие чувства и обязательства. Спасибо и на том, что он не придушил батюшку на первом же привале. И вот теперь — такое.
— Заделался в философы, старый хрыч? — уязвила Алтынбека Яга. — Сам же знаешь: что будет, то и будет.
— Кисмет, — откликнулся вполголоса Маариф, который в моих глазах растерял все остатки привлекательности: нельзя быть таким идиотом, к тому же — бесчувственным идиотом. Иногда в нём просыпался военный стратег, но в основном султанский генерал был всё-таки животным. Пожрать бы, да бабу. Вон, как та Настасья Филипповна. Борщец, пирожки, пухляночка под боком, светло, тепло, вина кувшин… Животное, право слово. А и его тоже жалко: куда девать-то? Пусть таскается сзади, как собака, может, ан что и сгодится.
— Никакой не кисмет, — ответила я наконец. — Есть у меня решение. Нам эмир Осейла что пообещал? Желание. Но не каждому, а одно на всех. Я хитрости его эмирского величества уже просекла: он обещает одно, а даёт — в тысячу раз больше. Великий политик, хоть и людоед.
— Так какое решение-то? — Яга была заинтригована.
— Такое. Всем сестрам — по серьгам. В смысле: каждый получит то, что его устроит, а те, кому ничего не надо, уйдут со мной добывать то, что надо. Непонятно?
— Понятно, — откликнулся Сэрв. — Мне бы вот Орон вернуть с девчонками.
— А мне — сына защитить, — добавил Алтынбек.
— А мне — к Настасье Филипповне, — высказался Маариф. — И ещё золота побольше! И коня волшебного. И джинна в услужение!
— Не лопни, деточка, — сказала Яга.
— А тебе что хочется, бабушка? — мне было жуть, как любопытно, что там такого старуха прячет в тёмной глубине своей души.
— Ничего. В избушку свою разве что вернуться, и дожить там свой век. Тебе-то самой что надо?
— Мне лично, — ответила я, — хочется вернуться домой. Полянице — отомстить батюшке Илье Ивановичу за свою смерть. А как командиру мне хочется вызволить Путяту и отправить его на Русь-матушку, дабы упокоился дружинник наконец-то с миром.
— И вправду, — охнула Яга, — сидит же, болезный, мается среди демонов, в камне замурованный!
— Да мёртвый этот ваш Путята, что ему сделается? — Маариф снова включил режим «душнила» на полную мощность. — И что, тебе не хочется отомстить «братцу Умару»? Не хочется вернуть Двойной Клинок? Напакостить ибн Фариди? Посмотри, какие великолепные возможности открываются для человека с качествами настоящего вождя!
— Спасибо, — сдержанно откликнулась я. — Была у меня такая тварь в начальницах: считала, что настоящий руководитель тот, кто может заставить работника пахать круглые сутки не за совесть, а за страх. Похороны, свадьба, роды, болезнь — это ничего не значит, потому что её карьера важнее всего на свете. А кто не начальник — тот плесень.
— Разумная какая женщина! — восхитился Маариф.
— Да, гадина та ещё, тебе в пару, — после этих слов наш Аника-воин обиделся и больше не встревал. Алтынбек, кажется, задумался о том, что же ему и вправду надо в этой жизни сделать. А главное — как. И вот пока мы, перестав шипеть как змеи, сидели, а молчании под болотным деревом и считали бутоны и светлячков, к нам, наконец, подошёл кийну. Да не один: в кильватере лисёнка шла высокая, стройная аистиха в красных сапожках, с ярким длинным клювом и умными глазами.
— Госпожа Щеголиха? — привстала я.
Аистиха отпрянула — испугалась. Кийну защёлкал, засвистел что-то, и птица успокоилась, встала неподалёку и изобразила вопрос.
— Бабушка, спроси, не видала ли она несколько лет назад двух странных аистов, которые не умели кормиться, летать и танцевать? — попросила я. Яга вызверилась:
— Напрямую у зверёнка спросить не желаешь?
— Нет. Ты на языке кийну говоришь, а он в таком виде лучше звериный понимает, чем человеческий.
— Будь ты неладна, поляница! — бабка закряхтела, зашипела, потом закрякал кийну. Аистиха прикрыла глаза, встала на одну ногу и застыла. Минут через десять Сэрв спросил:
— Спит, что ли?
— Не спит! — бабка треснула его по затылку, будто нашкодившего огольца. — Аисты помнят каждый день своей жизни, и им нужно время, чтобы всё отмотать. Вот ты, мурмолка, можешь сказать, кому устраивал каверзу два года назад в первый четверг лета в три часа пополудни?
— Да откуда?! — чуть не испугался чёрт.
— Вот. А аист — может. Но надо дать ему время…