Самуэль молча окинул взглядом несколько сотен человек. Эбба ожидала, что он достанет пистолеты, но он просто сидел на лошади и встречался взглядом с людьми в толпе. Несколько мгновений спустя раздались шелест и шаркающие шаги, в общей тишине создававшие впечатление, будто кто-то вспахивает дорожное покрытие, и коричневые и серые тела невольно зашевелились. Они расступились перед ним, отошли в сторону, и образовался узкий проход. Самуэль ждал, и терпение его внушало страх; и вот толпа полностью разошлась, и за ней показался конец переулка. Тогда он прикоснулся к полям шляпы и двинул лошадь вперед. Она пошла между людьми; бока ее трепетали, а хвост отчаянно хлестал круп. Эбба почему-то нисколько не презирала себя, несмотря на то, что двигалась так близко к нему, что ее собственный конь отворачивал голову, чтобы увернуться от взмахов хвоста лошади Самуэля. Она скользила взглядом по лицам, повернутым к ним с обманчивым равнодушием, – свалявшиеся волосы, грязь в преждевременных морщинах, глубокие борозды, идущие от ноздрей к углам рта, поджатые губы… Глаза как раны, в которых стоит один-единственный вопрос, которого она не понимала. Она осмотрелась. Смоландцы, не колеблясь, последовали за ними. Ни один из них не обнажил оружия и даже не положил руку на эфес шпаги. Обе руки Альфреда Альфредссона тоже держали поводья, а обвитое кожаными лентами древко его дубины берсеркера торчало из седельного футляра, покачиваясь в такт шагам его лошади.
Самуэль натянул поводья, и Эбба посмотрела вперед. Посреди улицы стоял и глядел на них маленький ребенок в рубашонке и без штанов; ступни его были обмотаны какими-то тряпками. Наверное, это было самым страшным моментом их пути через толпу: то, что все стояли до тех пор, пока из второго или третьего ряда не вышла женщина и молча не взяла ребенка на руки. Он не плакал, не протестовал, а просто смотрел. Самуэль снова прикоснулся к полям шляпы.
– Господь с тобой, – сказал он по-шведски.
Женщина ничего не ответила. Она так же молча ввинтилась обратно в толпу и снова слилась с ней. Самуэль прищелкнул языком, и лошадь двинулась дальше.
– М-м-м-м! – вполголоса произнес Альфред за ее спиной.
Эбба обернулась к нему. Он смотрел на ее руку, которая уже успела отвязать кошель и собиралась бросить его женщине и ребенку. Глаза Альфреда были совершенно бесстрастны. Он едва заметно покачал головой.
Она отпустила кошель и снова взяла повод. Ее рука дрожала.
Альфред кивнул и продемонстрировал тень от тени улыбки.
Самуэль и первые из смоландцев, включая Эббу, уже выбрались на рыночную площадь, когда последний из них проходил мимо молчаливой толпы. Это был Бьорн Спиргер, которого Эбба считала самым осмотрительным человеком после Самуэля и Альфреда. Лицо Спиргера было таким же дерзким и некрасивым, как у прирожденного кулачного бойца, но сейчас оно побледнело и походило скорее на лицо мальчика, чем мужчины. Над рыночной площадью подул ветерок, и Эбба задрожала – она была мокрой от пота.
И тут произошло то, чего она боялась: кто-то что-то крикнул им вслед. Самуэль развернул лошадь. Проход через толпу оставался открытым, и каким-то образом инвалид на своей тележке умудрился проехать по нему. Он остановился в нескольких шагах за внешним краем толпы и уставился на них.
– Что случилось? – спросил Самуэль, к изумлению Эббы, владевший местным наречием не хуже ее.
Инвалид поднял руку, которой он недавно подавал им знаки. Эбба не могла отвести глаз от скрюченной лапы; ей казалось, будто эта рука тянется к ней и вот-вот схватит, несмотря на расстояние более чем в два десятка шагов.
– Аббат… – заикаясь, произнес старик. – Вы видели аббата?
Глаза Самуэля превратились в узкие щелки.
– Какого аббата?
Старик застонал, и Эббу охватила дрожь.
– Аббата Вольфганга. Старый аббат. Он еще в монастыре. Он… и семеро… – В толпе за его спиной раздалось невнятное бормотание.
Самуэль и Альфред обменялись взглядами. Правая рука Альфреда неожиданно оказалась на расстоянии всего лишь одной ладони от его дубины.
– Какие семеро?
– Черные монахи. О, Господь на небесах… вы же не могли их проглядеть…
– Когда ты видел их в последний раз?
Старый инвалид перекрестился.
– Никогда! – выдавил он. – Никогда! Аббат и семеро мертвы, с тех пор как я… когда я… был еще мальчиком… Они умерли, все вместе… убиты… сожжены… – Он поднял блуждающий взгляд. – Вы их видели?
Холод, еще сильнее прежнего, снова побежал по спине Эббы. Она посмотрела на сузившиеся глаза Самуэля и вспомнила, как мать когда-то велела ей не ходить в определенные дни к старым могильным курганам в их поместье. «Что бы там ни бродило, оно любит одиночество», – прошептала она.
– Мы видели их, – сказал Самуэль.
Эбба резко повернула к нему голову. Старик задрожал еще сильнее. Лицо его скривилось, как от боли.
– Они все были там, – продолжал Самуэль. – Мы… похоронили их.
Губы старика дрожали.
– Они лежат в освященной земле, – закончил Самуэль. – И что бы они ни делали при жизни, что бы ни удерживало их на земле после смерти, – это прощено им.
