Вместо этого она высунулась в окно кареты. Андреас стоял среди солдат, которые окружили его во время похода. Он выглядел истощенным. Ее сердце рванулось к нему. Андреас больше всего на свете боялся однажды потерять контроль и оказаться в ситуации, когда он будет вынужден беспомощно смотреть на то, как гибнет его семья. С тех пор как отец Сильвикола завладел их судьбой, контроль над событиями был им утерян полностью. Как и любой матери, ей нетрудно было разглядеть под слоями сала, под первыми седыми прядями волос, под морщинами и бородой взрослого человека – ребенка, некогда смотревшего на нее снизу вверх глазами, в которых читалось убеждение, что она сможет все уладить. И как любая мать, она почувствовала укол понимания того, что и она – всего лишь человек и может облегчить отнюдь не любую боль, подстерегающую ее детей, а затем и еще один, гораздо более болезненный укол, вонзившийся в нее вместе с вопросом, почему время пролетело так быстро и из доверчивого ребенка, перед которым был открыт весь мир, вырос трусливый недоверчивый взрослый, ничего так сильно не боявшийся, как того, что однажды его настигнет неохватность мира.
– Где мы? – спросила она.
Андреас сделал неопределенный жест.
– Уже недалеко от Праги.
– Почему мы остановились?
Ответ был дан голосом отца Сильвиколы.
– Поскольку настала пора прощаться.
Он пролез мимо нее, открыл дверцу и вышел из кареты. К нему присоединился руководитель маленького отряда. Они недолго посовещались вполголоса. Агнесс почувствовала взгляд Андреаса и ответила на него улыбкой, которой не было в ее сердце. Почему в такой ситуации рядом с ней нет Киприана?
Иезуит вернулся к карете.
– Всем выйти. Ребенку тоже, – коротко приказал он.
Агнесс уловила панику во взгляде Карины. У ее невестки были те же самые опасения, что и у нее самой. Агнесс покачала головой.
– Все в порядке, – сказала она.
Она вышла первой, помогла Лидии, хотя та вполне могла выбраться самостоятельно, и отошла в сторону вместе с невесткой и внучкой. Панорама, открывшаяся их глазам, как только они удалились от кареты, представляла собой простирающиеся, куда только хватало глаз, склоны холмов, бегущих с востока к Праге и резко ограничивающих расположившийся под свинцовым небом пейзаж: покрытые снегом поля, темные перелески, кое-где – маленький пучок столбов дыма, поднимающихся над далекой деревней. Пейзаж находился в раме: старая виселица на четырех опорах, которая уже несколько десятилетий была непригодна для использования. Два столба еще сохранились, хотя и склоненные друг к другу; верхние поперечные балки, покрытые насечками от веревок, каждая из которых представляла память о позорной смерти, давно исчезли. Карина начала всхлипывать, Андреасу пришлось поддерживать ее.
Солдаты отца Сильвиколы подвели Агнесс и остальных к виселице, и внутренний голос Агнесс, который постоянно шептал ей на ухо то, что, кажется, слышала и Карина, завизжал. Он завизжал еще громче, когда отец Сильвикола покачал головой и указал на нее. Двое солдат взяли ее под руки и подвели к иезуиту. Ноги у нее были ватными. Краем глаза она видела, как другие солдаты выстроились вокруг Андреаса, Карины и Лидии, взяв мушкеты наизготовку. Она почти не слышала, что говорят вокруг, так громко кричал ее внутренний голос.
– Что ты задумал? – услышала она свой вопрос, произнесенный немыми губами.
– Наша совместная поездка заканчивается здесь. Ты едешь дальше со мной.
– А моя… моя семья?
Отец Сильвикола покачал головой.
– Ты не осмелишься, – каркнул Андреас.
Карина задрожала. Лидия пыталась не плакать, но у нее ничего не вышло. Солдаты переводили взгляды со своего оружия на трех человек и обратно, будто стараясь оценить величину, вес и расстояние.
– Пожалуйста… – хрипло произнесла Агнесс. – Что мне делать? Встать на колени? Что мне делать? Я сделаю все, только, пожалуйста… пощади.
Отец Сильвикола, склонив голову набок, окинул ее пристальным взглядом. Агнесс подхватила юбки и приготовилась опуститься перед ним на колени. Ее сердце колотилось так неистово, что с каждым ударом тени на краю ее поля зрения вздрагивали, и ей казалось, что она слышит другой стук, словно идущий от чужого могущественного сердца, стук, подбивающий человека поддаться его ритму и подняться на волнах его колебаний. Она с ужасом поняла, что физически ощущает ненависть, стягивающую ее плоть. Она хотела согнуть пальцы и вырвать внутренности из теплого подрагивающего тела – но не из тела отца Сильвиколы, а из тела неизвестного, много сотен лет назад написавшего книгу, из-за которой ей сегодня, стоя на коленях в грязи проселочной дороги, приходится умолять сохранить жизнь членам ее семьи…
– Прекрати! – резко приказал ей отец Сильвикола. – Или ты считаешь меня подобным себе?
