Многолетний поиск как наяву встал перед внутренним взором Вацлава: экспедиции в покинутое полуразрушенное крыло Пернштейна, полного зловещих и печальных следов существа, на лице и в сердце которого царил дьявол; раскопки под развалинами сожженной хижины, где Киприана содержали под стражей; наконец, ужасная каморка в полуподвальном этаже главной башни крепости, где все еще стоял механизм, с помощью которого Генрих фон Валленштейн-Добрович совершил такие жестокости и на котором он в итоге встретил собственный мучительный конец. Поверхность механизма все еще оставалась темной там, где в нее въелась кровь Генриха и его жертв. Вацлав вспомнил об озарении, снизошедшем на него тогда. Снова и снова в то время свою роль играли различные механизмы: от безвредных и странных игрушек в собрании редкостей императора Рудольфа до хитроумного орудия убийства, в которое Генрих перестроил бывший подъемник моста над крепостным рвом Пернштейна. Он вспомнил об ощущении пустоты в животе, появившемся тогда, когда он рассмотрел темные узоры на машине и взглянул вверх, где тихо вибрировали заржавевшие цепи, на которых они в свое время обнаружили Генриха фон Валленштейн-Добровича, чье тело было натянуто до предела… Зрелище, словно вырвавшееся на волю из оков больного мозга Генриха, причем жертвой в тот раз был он сам. Когда Вацлав начал бить топором по механизму, ворвались его отец, Андрей и Киприан Хлесль. Киприан уставился на Вацлава. «Будь я проклят!» – пробормотал он, а затем они вместе разобрали машину.
– Там и была спрятана копия? – недоверчиво спросил Мельхиор.
Вацлав кивнул.
– Я не знаю, чего добивался Генрих фон Валленштейн-Добрович. Наверное, это было что-то вроде запасного выхода, то, что он хотел использовать, намереваясь купить себе возможность снова войти в нормальную жизнь. Вероятно, какая-то его часть до самого конца надеялась, что он сумеет освободиться от черных чар, пленником которых стал. Кто знает? Во всяком случае, там была копия, и мы знали, что нужно делать.
– То, что уже когда-то сделали папа и старый кардинал!
– Правильно. Мы снова обменяли оригинал в собрании древностей на копию. Твой отец не стал возвращать оригиналу три страницы, на которых должен находиться ключ ко всему произведению – хотя никто из нас никогда не изучал эту книгу. Даже кардинал Мельхиор так и не решился на это. Никто не знал, действительно ли оригинал безвреден без трех страниц. Мы знали только то, что копия, похоже, безвредна. Итак, мы отвезли оригинал в Райгерн и оставили копию в собрании редкостей, чтобы никто не заметил отсутствия библии дьявола.
Мельхиор некоторое время молчал. Когда Вацлав опять хотел пришпорить лошадь, он сказал:
– И каждый раз, когда я шутливо спрашивал, в безопасности ли она, ты думал: «Бедный глупец, он совсем ничего не знает».
– Я боялся, что ты именно так это и воспримешь.
Щеки Мельхиора покраснели.
– Нетрудно было догадаться, дорогой друг и двоюродный брат!
Вацлав глубоко вдохнул и снова выдохнул.
– Я когда-нибудь рассказывал тебе, как я узнал, что я на самом деле не сын Андрея фон Лангенфеля и Иоланты Мельники, а ублюдок, о происхождении которого никто не может ничего сказать наверняка, кроме того, что его оставили умирать в приюте кармелиток в Праге?
Мельхиор хотел что-то сказать, но Вацлав поднял руку.
– Мой отец признался мне в этом, когда все думали, что Себастьяну Вилфингу, возможно, удастся разорить семью и принудить твою мать к браку с ним. Я был частью сумасшедшего плана по предотвращению этого, и твоя мать настояла, чтобы я сначала узнал правду и мог свободно решить, хочу ли я осуществлять этот план.
– Этого я не знал, – сказал Мельхиор.
– Первое, что я тогда подумал: к этому человеку, которого я больше двадцати лет называл своим отцом, я уже никогда не смогу относиться иначе, чем к чужаку, который лгал мне на протяжении всей моей жизни. Подожди, я еще не закончил. Второе, о чем я думал, – что все эти люди, которых я считал своей семьей, должно быть, презирают меня, так как они настолько не доверяли мне, что до сих пор не раскрыли правду.
– Доверие, – хрипло произнес Мельхиор. – Хорошее ключевое слово.
– Естественно, дело было не в доверии, – возразил ему Вацлав. – Дело было в том, что мой отец за двадцать лет так и не смог решить, должен ли я нести бремя лжи, с которой он собирался начать жизнь с Иолантой; бремя лжи, которой тогда был я – маленькое, смертельно больное, полумертвое от голода создание в загаженной пеленке и с кровавой экземой по всему телу!
Мельхиор не сводил с него глаз. У него заходили желваки.
