Охая, он поднялся на колени, но сил на то, чтобы встать на ноги, не оказалось. Тогда он пополз к алтарю, схватился за постамент и подтянулся. Ноги у него подкашивались.
– Господи, пошли мне знамение, – простонал он. – Я подчиняюсь Твоему решению. – Его потрескавшиеся губы лопнули, и по подбородку побежал тонкий ручеек крови.
Когда-то давно отец Сильвикола выяснил, что пост дается ему совсем не тяжело. Боль в желудке была несильной, а желание утолить голод и жажду можно было подавить. Как только он это понял, то внес новшества: во время поста он теперь всегда носил с собой еду и питье – но не трогал их. Какое же это достижение – сопротивляться искушению, если оно далеко? Дьявол в свое время вознес Иисуса Христа на высокую гору и показал ему все великолепие мира, прежде чем сказать: «Все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне».[36] Христос прогнал его. Дьявол ушел. Он не стал кричать: «Ты сейчас упустил свой единственный шанс!» или что-то в этом роде. Он ушел, но дал Господу понять, что предложение можно принять в любой момент. Победа над искушением чего-то стоит лишь тогда, когда ее одерживают ежедневно. Христос не поддался искушению даже тогда, когда его смертное тело корчилось в мировой скорби.
Дрожащими руками отец Сильвикола достал из плаща флягу и твердую как камень булочку. Хлеб с одной стороны заплесневел; за долгие дни, прошедшие с того момента как он положил его в плащ и начал поститься, хлеб пропитался его потом и снова высох от жара его тела. От булки воняло. В любой момент он мог бы утолить снедающий его голод хлебом; в любой момент он мог сделать глоток воды и уменьшить сжигающую его жажду. Хлеб и фляга оставались неприкосновенными с тех самых пор, как он взял их с собой. Он небрежно отложил их в сторону.
В другом мешочке у пояса он нашел два одинаковых маленьких бокала из олова, содержимого которых хватило бы лишь на один маленький глоток. Руки у него так сильно дрожали, что поставить бокалы на пол он смог, только взявшись за каждый обеими руками. В том же мешочке находились две бутылочки из темного стекла. Он откупорил их. Максимально сосредоточившись, наполнил один бокал доверху из одной бутылочки и повторил процедуру со второй бутылкой и вторым бокалом. Затем закрыл бутылочки и положил обратно в мешок. Опустив глаза, прочитал «Отче наш» и несколько раз поменял бокалы местами, после чего оказался больше не в состоянии определить, где какой. Он поднял глаза и пристально посмотрел на бокалы. Затем взглянул на дарохранительницу.
– В руки Твои, Господи, – прошептал он. – Пошли мне знамение, на правильном ли я пути.
Не медля дольше, он взял бокал и опорожнил его одним глотком. Содержимое потекло по горлу подобно амброзии. Он закашлялся. Его тело пронзила внезапная острая боль. Он уставился на оставшийся бокал. Боль вращалась в животе и стягивала внутренности. Он поднял глаза и впился взглядом в потолочную фреску со сценой Тайной вечери: Иисус держал в руке кубок, а один из апостолов протягивал к нему руку. Он слышал, как монастырский капеллан докладывал об этом; мнения в монастыре разошлись насчет того, какому апостолу Иисус подавал кубок. Был ли это Иоанн, брат и любимец Господа? Или Иуда, который позже предал его? Отцу Сильвиколе показалось, что кубок на фреске раздувается и растет, пока он не заполнил все поле зрения иезуита. Неожиданно он вспомнил, что нужно считать. Один… два… три…
Боль текла по его кишкам, прокладывая себе путь с помощью ветра, воняющего выбросами ада.
Отец Сильвикола продолжал считать.
–
Двенадцать… тринадцать… четырнадцать…
–
–
Боль в теле начала стихать. Желудок еще раз перевернулся и булькнул. Но вместо боли его пронзило такое сильное чувство голода, что иезуит скорчился.
