Когда-то дьявол написал книгу. Грешный монах попросил его о помощи, чтобы выполнить епитимью, и пообещал за это дьяволу свою душу. Книга должна была стать собранием всех знаний, которые монах приобрел в течение жизни, однако дьявол подшутил над ним и заключил в ней собственную мудрость. Это была мудрость без сострадания, ум без любви, знание, служившее не для просвещения, а для приобретения власти. Это было самое сильное орудие дьявола в его плане погубить людей, так как люди всегда жаждали новых знаний, чтобы стать подобными Богу. Если дать глупцу факел, он сожжет дом; если факел дать ученому, он воспламенит весь мир. Никто не понимал это лучше, чем дьявол.
Семь черных монахов охраняли эту книгу. Их всегда должно быть семеро, чтобы круг оставался замкнутым. На протяжении многих веков так и шло. Но однажды в этот круг попал недостойный слабый человек, обладавший лишь верой вместо разума, человек, который не был недоверчив, но любил… человек, не выполнивший свой долг.
– Я… – всхлипнул старый отшельник. – Этим человеком был я.
Петр – брат Петр, на его истощенном теле все еще висели остатки монашеской рясы, – позволил втравить себя в охоту на невинную душу, убивал от имени книги… и книга забрала у него все, что он любил. Прегрешение монаха, некогда попросившего дьявола о помощи, несколько веков спустя запятнало Петра; тогда создатель книги тоже совершил убийство. Петр охранял книгу, и она его коснулась… она его запачкала.
– Она пачкает все, что когда-то было чистым, – прошептал он.
По вине Петра круг был разомкнут. Он убежал. Он позволил ярости книги проникнуть в мир, и вот результат: война, от которой страдает вся империя, когда христиане воюют против христиан. Растянувшийся во времени Армагеддон, долгое, ужасное умирание под аккомпанемент не труб Страшного суда, а барабанного боя марширующих армий и мольбы замученных о пощаде.
– Почему ты не сжег книгу? – спросил мальчик.
– Нельзя бороться против завещания дьявола, – ответил Петр.
Он много раз пытался доказать обратное, пока наконец не смирился.
– Но постоянно убегать тоже нельзя, – заметил мальчик. – Когда-нибудь ты начнешь задыхаться, и тогда тебя поймают. Заходишь в амбар, видишь там мышь и загоняешь ее в угол, но тогда даже она поворачивается к тебе и сражается.
Петр покачал головой.
– Где книга?
Петр снова покачал головой.
Мальчик долго не сводил с него взгляда. Он ощутил, как в нем набирает силу удивительное чувство. Это было сострадание. Это было желание защитить огромного старика. Он, ребенок, хотел защитить старого отшельника, который был крупнее его более чем вдвое? Но разве он не умудрялся всегда охранять овец, по крайней мере, до появления золотых всадников, хотя овец было несколько десятков, а он один?
– Я найду книгу, – услышал он собственный голос. – Найду и уничтожу ее. Тогда тебе больше не придется беспокоиться, батюшка!
– Никто не может уничтожить ее. Вместо этого она потребует принести ей жертву.
– Значит, принесу.
– Она уничтожит тебя.
– С чего ты взял, что жертвой непременно стану я? – спросил мальчик и рассмеялся. – Не беспокойся, батюшка. Просто скажи мне, где книга и как она называется.
Отшельник покачал головой.
– H… н… гн-н-н… н… нам пора спать, – каркнул он и лег на землю у костра.
Этой ночью мальчик тоже плохо спал, но просыпался вовсе не из-за мучивших его кошмаров. Старик стонал и охал во сне. Казалось, он балансировал на грани между сном и явью. Его огромные лапы вздрагивали. Мальчик очень осторожно приблизил губы к уху старика.
– Как называется книга? – прошептал он.
Он кивнул, когда эти слова сорвались с дрожащих губ. Он никогда не забудет их. И если ему доведется стоять перед костром, пламя которого будет пожирать страницы, он скажет: «Вот видишь, батюшка, теперь бояться нечего. Я сжег библию дьявола».
Он заснул, и впервые с момента бегства из крестьянской усадьбы его убаюкало чувство, что жизнь продолжается. И впервые в жизни он заподозрил, что даже существование такого ничтожества, как он, не лишено смысла.
Но через несколько дней его мечты умерли под дубинами солдат.
Нам приходится прилагать максимум усилий, чтобы вылечить самих себя.
Он согрешил… о, Господь на небесах, он согрешил. Он думал, что его поступок послужит хорошей цели, но тот в конце концов остался тем, чем являлся: ужасным, отвратительным, совершенно непростительным прегрешением.
Исповедую Богу всемогущему…
Он напомнил себе о кострах; о криках; о громком стуке в запертую дверь; о мольбе, о пощаде, которая становилась тише и тише, по мере того как произносивший ее отдалялся от него, так как он бежал прочь, так как он предоставил их судьбе: адскому пламени, которого они боялись, которого они хотели избежать любой ценой… адскому пламени, которое сейчас заживо пожирало их.
