Всего несколько минут, и судно обволок плотный туман. Голубизна неба в просветах скоро пропала, и всё вокруг окутало белой мглой. Морскую гладь невозможно было разглядеть, как и льдины, что могли ударяться о борт. А если в тумане притаился айсберг, и сейчас он идёт на нас?
Я стояла на палубе, а об лицо ударяли мелкие частички холодной воды, больше похожие на пыль. На ворсинках собольего меха, которым было обшито моё пальто, уже появились крупные капли влаги, и я решила, что самое время вернуться в каюту, чтобы согреться и обсохнуть.
– Что-то у меня нехорошее предчувствие, – призналась я Бруму, сев на разорённую кровать.
– Ясное дело, – хмыкнул он, – Полуночные острова уже близко. Что в этом может быть хорошего?
Я подошла к иллюминатору, желая посмотреть, что же творится снаружи, но ничего кроме дымки и мороси, чьи крупинки становились всё больше и белее, не заметила.
День подходил к концу. В каюте заметно потемнело, вот только электрическое освещение вновь не работало – видимо всю энергию паровых котлов забрала себе румпельная машина, чтобы ускорить ход судна, а электрогенераторам с пассажирами не досталось ничего.
Глянув с тоской на керосиновую лампу, я отыскала в ящичке тумбы коробок спичек, и на этом моя решимость иссякла. Куда подносить открытый огонь? Как вообще работает эта лампа?
– Ой, уйди, не позорься, – залез на тумбу Брум и потеснил мои руки в сторону от лампы.
Я озадаченно смотрела, как хухморчик поднимает стеклянный плафон, фиксирует его в подвешенном положении, потом берёт спичку и, придерживая коробок ножками, чиркает серной головкой по тёрке. А затем он поднёс горящую щепку к фитилю лампы, и тот вмиг загорелся. Как же ловко Брум покрутил вентилем и подрегулировал яркость пламени. Всё, дело сделано, теперь можно опустить плафон и, глядя на меня, со значением вопросить:
– Ну и что бы ты без меня делала?
– Спаситель мой, – улыбнувшись, потеребила я его по мохнатой макушке. – Без тебя я буду жить в голоде, холоде и темноте.
– Вот именно, – пробурчал хухморчик. – Если ты лампу не можешь зажечь, то как же ты её будешь чистить?
– Этим могут заняться и стюарды.
– Да не на пароходе, бестолочь – на острове. Или ты думала, там есть электричество?
Если честно, то да, именно так я и думала.
– А что же ты раньше не сказал? – попрекнула я Брума. – Ты же меня так отговаривал от этой поездки. Мог бы и упомянуть про отсутствие удобств. Я бы тогда крепко задумалась.
– А вот так тебе и надо, – с чего-то вдруг мстительно хмыкнул он. – Теперь узнаешь, что такое настоящая жизнь.
Ну что за озлобленное создание? Думает, раз он страдал целый год, скитаясь по островам, то и другие должны испытать такие же трудности?
– Я не боюсь песцов, – известила я Брума, на что он ядовито заметил:
– На тебя найдётся зверьё и покрупнее. Холхуты… Думаешь, они милые волосатые гиганты, которые машут щупальцем и жуют травку? Может и жуют, но затопчут всё живое, что окажется на пути у их стада. А медведи? О, как они умело снимают своими когтищами скальп с головы человека. А волки? Особенно зимой, особенно если нечего есть, особенно если человек идёт в одиночку. И росомахи – эти завалят любого, если захотят.
– Хватит меня пугать, – одёрнула я Брума. – Как будто я буду жить в диком лесу…
– А кто хотел сбежать от хмыря в лес, в горы? – напомнил он.
– Это была минута слабости, – пришлось признать мне. – В лес я не уйду. А вот попробовать пожить на Собольем острове могу. Похороню дядю Руди на местном кладбище, а сама займусь… Кстати, чем там занимаются люди?
– Ой, точно бестолочь, – недовольно затоптался на тумбе Брум, – хочешь, оставайся на острове, что хочешь делай, а я вернусь домой на родную кухню.
– Ну и возвращайся, – заявила я предателю. – Только учти, что кухня к тому времени будет принадлежать не тебе, а дяде Густаву. Как он распорядится, такие порядки там и воцарятся. И что-то мне подсказывает, что видеть тебя на своей кухне дядя Густав не захочет.
Кажется, у меня получилось уязвить Брума. Он недовольно поморщил носик-пуговку, а потом заявил:
– Значит, придётся втереться в доверие к хмырю. Поплыву домой с ним вместе, так уж и быть, буду зажигать ему керосиновую лампу, вещички чистить и латать. Пусть почувствует мою полезность.
– Ну, ты и карьерист – заключила я.
– Зато живой и накормленный.
На этом спор был исчерпан, а вскоре стюард постучал в дверь каюты, чтобы сообщить о готовности к прибытию через час.
За бортом не было видно ни зги, только серость тумана, разбавленная невнятным пятном где-то далеко. Время шло, а это пятно становилось всё отчётливее и ярче. Через полчаса, я поняла, что вижу сигнал маяка, а значит суша уже близко.
Последние минуты на судне я провела как на иголках, ибо терпение подходило к концу, а желание выйти наружу и увидеть Кваден всё нарастало.
Когда стюард забрал мой чемодан, а после позволил пройти к трапу, я спешно скомандовала Бруму залезть в сумку. На палубе было не протолкнуться от пассажиров. Как я ни пыталась прорваться вперёд, ничего не получилось. Отыскав меня в толпе, Эспин оттеснил меня в сторону и спросил:
