Вилпунувен уже успел добежать до камней и спугнуть очередного пронырливого песца, коими, видимо, кишит весь остров. Зверёк прыжками бросился к сопке и скрылся в кедраче, а я побежала к прибрежным камням, чтобы увидеть, кого обидело животное.
Вилпунувен присел на корточки и с тоской глядел себе под ноги. Эспин стоял рядом и тоже уставился вниз. На камнях лежал белый комочек меха с огромными чёрными глазами и жалобно поскуливал. Круглая голова, вытянутое упитанное тельце, ласты – это был тюленёнок, такой милый и трогательный. И тут я увидела сочащуюся по его белоснежному боку кровь.
– Видно, волной на камни выкинуло, – объяснил Вилпунувен. – Поранился, а песец учуял. Живого хотел рвать, понемножку откусывать, пока не издохнет. Жестокий зверь, подлый. А мамка-нерпуха совсем трусливая. Вон, смотрит, боится выплыть.
Я глянула в море и действительно увидела, как из воды высунулась пятнистая голова. Это был не лахтак, а кто-то другой, гораздо мельче.
– Бедняжка, – не сдержалась я, когда малыш снова заплакал, словно человеческое дитя, – неужели он так и погибнет здесь?
– Кто его знает? Может, затянется бок. А может, нет. Но песцам на съедение оставлять его не будем.
И Вилпунувен взял на руки тюленёнка, а тот истошно заверещал. У меня сердце защемило от этого пронзительного звука, и я уже собиралась остановить проводника, лишь бы он не делал малышу больно. А он ступил в воду и медленно зашагал вперёд, в сторону, где на волнах покачивалась взрослая нерпа.
Вилпунувен опустил тюленёнка в воду, но не убрал рук, видимо ждал, когда детёныш успокоится, наберётся сил в родной стихии и самостоятельно уплывёт к маме. Если сможет.
Прошло, наверное, минуты три, как Вилпунувен стоял в море и держал тюленёнка в воде. У меня бы руки отмёрзли от холода, а он терпеливо ждал. И вот, малыш зашевелил ластами и медленно поплыл вглубь моря. Вилпунувен поспешил выйти из воды, и тут же взрослая нерпа осмелилась приблизиться к своему детёнышу. Кажется, он уверенно держался в воде и не собирался тонуть. Да и мама-нерпа тыкалась мордой ему в бок, видимо, зализывала рану. Как хорошо, теперь малыш под защитой и будет жить.
Вилпунувен вышел на берег, и мы продолжили наш путь, а я всё думала: надо же, два дня назад наш проводник вместе со всеми селянами забивал на море большого серого тюленя, а сегодня не остался безучастным к беде маленькой нерпы. А ведь мог убить, чтобы не мучилась. Но нет, он отнёс малыша в море и дал ему уплыть к маме. А когда этот малыш окрепнет и станет взрослой толстой нерпой, Вилпунувен забьёт его на жир и мясо?
Снег валил, серость вокруг сгущалась. Видимо, солнце успело закатиться за горизонт, а значит, вскоре сумерки сменятся ночью. Как хорошо, что мы успели выйти к реке, за которой показались бревенчатые дома странной округлой формы с плоской крышей. Вот он Энфос – ещё одна деревня, гордо именуемая городом.
Пока я разглядывала постройки, совсем не похожие на те, что стоят в Квадене, Вилпунувен подошёл вплотную к реке и крикнул:
– Тойвонын! Пилвичана!
Он повторил это раз пять, прежде чем из домика вышел человек. Такой же рыжий и коренастый как Вилпунувен, только заметно старше. Внимательно посмотрев на нас, он неторопливо зашёл за домик и надолго пропал. Наверное, прошло минут десять, прежде чем хозяин дома показался вновь, но уже с батом, который подтаскивал к реке.
Через десять минут мы уже стояли на другом берегу. Тойвонын, старший брат Вилпунувена очень обрадовался появлению родственника, да и нас с Эспином тоже был рад пригласить в свой дом погостить.
– Добро пожаловать в Икрянку, – услышав, кто мы и откуда, радостно произнёс Тойвонын.
– Какую Икрянку? – не поняла я.
– Разве это не Энфос? – забеспокоился Эспин.
Тойвонын с Вилпунувеном рассмеялись и всё объяснили. Оказывается, до появления на острове переселенцев, давным-давно на этом самом месте стояло такое же летнее селение, вроде покинутой нами два дня назад Кедрачёвки, и называлось оно Икрянкой.
Когда на реке обосновались первые охотники и зверопромышленники с материка, они начали строить на другом берегу свои прямоугольные дома с покатыми крышами. Шли годы, и к побережью, свободному от надводных камней, начали подходить пароходы, а возле домов переселенцев возник склад и магазин.
Если поначалу икрянцы покидали на зиму свои летние домики у моря и уходили вверх по реке к горам, то по весне они возвращались на побережье, чтобы выменять на беличьи и заячьи шкурки металлическую посуду для своего хозяйства и непромокаемую одежду из привозных тканей. А потом они распробовали привозную еду, вроде крупяных каш, хлеба и сладостей, которыми их угощали в своих домах переселенцы, и захотели покупать для своих домочадцев такую же.
Постепенно некоторые икрянские семьи и вовсе изъявили желание оставаться у моря весь год, и потому начали строить возле реки привычные им зимние дома и амбары, перегнали с гор скотину. За пару десятилетий Старая Икрянка и вовсе обезлюдела и стала ещё одним заброшенным поселением, а Усть-Икрянка и вовсе слилась с переселенческим Энфосом.
