Взгляд Элиаса остановился на запястье Вона; хотя и широкое, оно было костлявым и наполовину истощённым, казалось, что оно может сломаться, если он сожмёт его между пальцами. Наполовину сформировавшаяся мысль защекотала задворки его разума… не совсем подозрение, но близко. Воспоминание о чём он предупреждал Каллиаса и Симуса, чтобы они остерегались в их охоте по городу. Но он быстро отбросил эту мысль — слово против шурина Каллиаса купит ему только постоянное место жительства в знаменитых подземельях Атласа, и, кроме того, он вряд ли был подходящим человеком, чтобы бросать обвинения, основанные исключительно на его болезни.
— Люди, которые любят нас, имеют право сражаться за нас, — наконец сказал Вон, возвращаясь мыслями к храму. — Но иногда лучшее, что мы можем для них сделать, это отпустить. Прежде чем они уничтожат себя, пытаясь спасти то, что уже безнадёжно.
У Элиаса перехватило горло, и он склонил голову — не для молитвы, а чтобы скрыть слёзы, навернувшиеся на глаза.
— Я не знаю как, чтобы не разбить ей сердце, — признался он шепотом.
Вон сказал так же хрипло:
— Я тоже.
После этого двое умирающих сидели вместе в тишине, их молитвы оставались при них, даже ушам алтаря не позволялось слышать их мольбы. И хотя это был храм Анимы, казалось, Мортем сочла нужным устроить здесь свой трон, тень смерти низко нависла над двумя мужчинами, которых любили так сильно, что сама Смерть не хотела бросать этому вызов.
ГЛАВА 51
Зеркала, девушка и алмазный трон исчезли, образ рассеялся, как морской туман. Он обнаружил, что прислонился к стене переулка, глубоко в центре города, холодный камень впивался в его ладони.
Он покачал головой, пытаясь вернуться к реальности. Город — он был в городе, и он направлялся на встречу, и если его узнают в этой части Порт-Атласа, он будет в ещё более глубокой опасности, чем уже был.
Финн с трудом сглотнул, быстро выпрямляясь и натягивая шарф обратно на нижнюю половину лица. Он провёл пальцами по краю своей вязаной шапочки, решив убедиться, что его волосы всё ещё скрыты, затем похлопал себя по животу, чтобы убедиться, что его оружие и монеты не были украдены карманником, пока он был лишён чувств.
Джерихо могла бы пошутить, что у него вообще не было чувств, которых можно было бы лишиться, и не в первый раз он пожалел, что не мог взять её с собой для этого конкретного поручения. Но ей нельзя было доверить ничего более важного, чем то, кто с кем кувыркался в стенах замка, и какие слуги тайком проносили дополнительные порции пудинга после ужина. Финн выдавал ей только те секреты, которые хотел распространить.
Его костяшки хрустнули, когда он согнул их, тупая боль всё ещё была похоронена внутри. Они ощущались не совсем в норме с тех пор, как ему приснилось, что Сорен их ломает, но Джерихо непрестанно уверяла его, что кости совершенно целы. Боль была не чем иным, как иллюзией; не чем иным, как плодом воображения, который его мозг принял за реальность.
Но всё равно было больно.
Он полностью встряхнулся, отвоёвывая здравый смысл, меняя походку и возвращаясь к личине Лютика. Было рискованно снова надевать этот образ, но у него не было особого выбора. Принца нельзя было видеть общающимся с гадалками. Это заставило бы людей нервничать.
