– В такое время? Впрочем, там могут быть рыбаки. Они бы перевезли фрейлен, но как быть дальше?
– Вы можете раздобыть лошадь с повозкой? Возьмите с собой вашего денщика! Мы доедем до берега, вы переправитесь со мной, он постережет повозку, все очень просто! – Эрика разволновалась. – Я должна там быть! Я умру, если не пойду туда!..
И ей сейчас казалось, что она действительно умрет, если среди ночи не окажется на кладбище для иноверцев. Умрет… или раздобудет лошадь с бричкой, даже если придется заколоть извозчика…
В каждом человеке есть некоторое количество запретов, и их можно представить себе в виде веника, состоящего из отдельных прутьев, связанных крепким мочалом. Нельзя воровать, нельзя гадить посреди улицы, нельзя подавать руку карточному шулеру, да мало ли? Главное в этом венике – мочало, удерживающее запреты вместе и не дающее им воли.
У Эрики, когда она упрашивала старого измайловца отвезти ее на кладбище к Валентиновой могиле, мочало треснуло и прутья разлетелись. Это и должно было случиться – когда она представляла, как ловко вотрется в доверенность к людям, которые сочтут ее за свою дочь, оно уже держалось на волоске.
Ей нужно было попрощаться с Валентином, все прочее не имело значения.
Фон Герлах не выдержал страстных уговоров. Возле Измайловской слободы за тридцать лет поселилось немало народу, кормившегося от полковых щедрот. Офицер знал, где найти человека с телегой, чтобы не брать лошадь на полковой конюшне. Там их и осталось-то менее полудюжины – прочие ушли с обозом в Москву.
Эрика пошла за ним, чтобы не терять времени напрасно. И без возражений села на край довольно грязной телеги, а офицер поместился спереди, рядом с возчиком.
Им повезло – выехав к Неве и малость спустившись по течению, они, не доезжая устья Мойки, нашли рыбаков с лодками. Возчик согласился ждать.
До сих пор самой широкой рекой, через которую переправлялась Эрика, была Двина. И ширина Двины казалась незначительной – не более десяти минут катил экипаж по наплавному мосту. Нева показалась бескрайней – особенно ночью, когда, сидя в лодке посреди реки, разве что далекие огни на ее берегах видишь, и то – не угадать расстояний.
Плеск весел и далекие голоса, отрезвляющий речной холодок и негромкий разговор старого измайловца с перевозчиком – совершенно непонятный, потому что по-русски, и потому имеющий столько же смысла, сколько скрип уключин. Эрика, сидя на носу, куталась в ворованную епанчу и собиралась с духом. Она должна проститься с женихом – что бы ни случилось. Она это сделает, она обнимет хотя бы земляной холмик.
На том берегу были устроены причалы. Фон Герлах выбрался первый, поставил на доски фонарь и протянул руку Эрике.
– Куда теперь? – спросила она.
– Тут где-то есть прямая и длинная улица. По ней версты полторы до русского кладбища, и потом с полверсты – до кладбища иноверцев, что за речкой, – но я не представляю, как мы в потемках будем искать могилу…
– Найдем.
Но, стоило им пройти два десятка шагов по берегу, как навстречу непонятно откуда выскочил человек и встал перед ними, загораживая путь.
– О мой Бог, да это же та сумасшедшая, – с облегчением сказал измайловец, подняв повыше фонарь.
– Это женщина?
– Да, фрейлен. Бедная женщина, муж которой помер – и она помешалась. Она вообразила, будто душа мужа вселилась в ее тело, надела его мундир и ходит по городу, – и он обратился к безумной по-русски, видимо, уговаривая ее дать дорогу.
Но та замахнулась на него клюкой и заговорила с Эрикой.
– Дайте ей денег, и пусть она убирается, – сказала Эрика.
– Она так просто не уйдет. Как бы не стала драться.
– Чего ей от меня нужно?
– Я только отдельные слова понимаю. Велит стоять, ждать…
– Разве в столице нет ни одной богадельни для таких женщин?
– Должны быть. Но эта уже по меньшей мере десять лет тут бродит. Говорят, она не ночует под крышей, а только под открытым небом, даже зимой.
– И она жива… – пробормотала Эрика. Несправедливость жизни изумила ее – женщина, которой полагалось бы замерзнуть насмерть, жива, а молодой, веселый, отважный Валентин – мертв…
– Она жива, – согласился измайловец. – В самом деле, дам-ка я ей копейку.
Но женщина в зеленом мундире и красных штанах, в обвисшей треуголке на голове, отвела протянутую руку.
– Но надо же что-то с ней сделать! – воскликнула Эрика. И тут издалека донеслись крики.
– Что это?
– Кому-то велят стоять, – перевел с русского фон Герлах. – Мужчина за кем-то гонится, кажется, за женщиной. Они бегут сюда. Подержите фонарь, фрейлен Эрика, мне это очень не нравится.
Эрика взяла фонарь, а измайловец обнажил шпагу.
Улица, действительно длинная и прямая, была освещена от берега вглубь, и на ней в сотне шагов от Эрики, измайловца и безумной появилась из-за угла женская фигурка, понеслась так, как может бежать только человек, который спасается от смерти.
Из-за того же угла возникла и мужская фигура.
Мужчина с криками гнался за женщиной, а та бежала на свет фонаря.
