– Да, – сказала Эрика, – положение безвыходное. Вам, Анетта, нужно где-то переждать проклятую чуму. И лучше бы – не там, где ваше дитя. Если вы будете вместе с ребенком – мужу легче будет найти вас.
– Он сошел с ума, он не верит ни единому моему слову, – пожаловалась Анетта.
Эрика подумала, что на месте мужа и она бы не поверила. Но не все ли равно, кто отец младенца? Ей, Эрике, это совершенно безразлично. Главное – вот сидит особа, которая поможет добраться до князя Черкасского.
– Если мы действительно друзья, то я могла бы вам помочь. Но и вы помогите мне. Так вышло, что мы друг другу необходимы…
– Это Андрей Федорович так устроил! – воскликнула Анетта. – Я знала, что Господь пошлет мне избавление! Это через Андрея Федоровича оно пришло!
Эрика возражать не стала.
– Ни черта! – сказал Нечаев и соскочил с коня. – Всю задницу себе отбил. Никто ничего не видел! Как сквозь землю проклятая дура провалилась!
– Чтоб я еще когда с тобой связался, – хмуро сказал Воротынский. – Ты неудачник, Мишутка. За что б ты ни взялся, итог один – пустые хлопоты. И что я, старый дурак, за тобой увязался?
– Или на небо живьем вознеслась? – спросил Нечаев. – Как бы не свалилась в пруд и не утопла.
– Помяни мое слово, она в парковых прудах. И плакали наши деньги. Да и не только деньги…
Нечаев перекинул поводья через конскую голову, что было совсем просто – конь устал и морда у него только что в колени на ходу не утыкалась.
– Сделаю проводку и пойду задам ему корму.
– Он-то свой корм заработал!
Воротынский был прав – да разве сейчас время для правоты?
Уже не впервые с Нечаевым приключалась такая история: брался за дело, сперва все ладилось отменно, словно бы Фортуна несла его в ладонях, и любое безумство сходило с рук. Вот сейчас – дивно совпало, что в Курляндии случайно встретил старого боевого товарища, что люди этого товарища изловили на лесной дороге беглую дуру, что обвели вокруг пальца опытного сыщика Бергмана, посланного за дурой, чуть ли не из-под носа у него увезли девку. И далее везло – в Риге с ним не столкнулись, письма дождались, в Царском Селе дуру спрятали. Всего-то с гулькин нос дела осталось – в нужный час препроводить ее под венец. И – извольте радоваться! – тут-то голубушка Фортуна сказала: «А не жирно ли тебе, Мишка Нечаев, будет?», повернулась спиной, задрала юбки и показала в точности такой же огромный круглый зад, как на французской срамной гравюре.
Самое печальное – он знал, когда и почему все это началось.
Три года назад Фортуна сказала: «Нет у тебя, братец, совести вовсе…»
В армейском драгунском полку вместе с Нечаевым служил пожилой офицер. Служил, служил – и стал заговариваться. Не сразу, но сообразили, что товарищ ослабел рассудком. Отцы-командиры решили – надо отправить в отставку, где-то у него ведь есть родня, пусть за ним присматривает. Написали письма, получили ответы, оказалось – родня живет совсем небогато.
И тогда в полку объявили подписку. Собрали для бедняги немалую сумму серебром и ассигнациями. И поскольку поручик Нечаев как раз выпросился в отпуск в те края, навестить больную мать, то вручили ему деньги и обязали доставить к родне того офицера, деньги же передать его племяннику, с коим уже был уговор.
Нечаев поехал, но ведь дорога – это такое дело, вечно что-то приключается. Заезжие шулера усадили его за карточный стол, и как-то само вышло, что в трое суток он проиграл и свое жалованье, и деньги, собранные для полкового товарища. Доставить его – доставил, сколько мог – из карманов выскреб и отдал. Что тут еще сделаешь?
Эта история стала известна в полку. С офицерами, особенно с ремонтерами, всякое происходило – деньги, на которые полагалось приобрести новых лошадей, проигрывались и потом годами возмещались. Но именно то, что Нечаев поступил неблагородно по отношению к товарищу, всех возмутило безмерно. Пришлось выйти из полка и даже жить как попало.
Он поклялся больше карт в руки не брать, а что толку? Фортуна сказала: «Мало тебя проучили, я вот добавлю…»
И при всей его ловкости, при всей его отваге, при всем успехе у прекрасного пола, ни одно дело не мог он более довести до удачного конца.
