– Ну что ж, они его оставят в покое, когда наиграются, – вздохнула Меласадна и улыбнулась Хуррами. – Скажи своей хозяйке, царице Юга, что госпожа Меласадна благодарит ее за доброту.
Меласадна расстегнула ожерелье из океанического жемчуга, лежавшее у нее на шее, словно облако.
– Передай ей этот маленький знак моей дружбы. Я дала бы ей одного из щенков Мири, но, боюсь, этот большой пес плохо отнесется к сопернику.
Хуррами изящно склонилась, с улыбкой принимая ожерелье.
– Моя госпожа будет рада твоей дружбе. Это бесценное сокровище.
Держа большого пса за ошейник, я смотрела, как Хуррами наклонилась, чтобы погладить маленьких собачек, суетившихся у наших ног. А когда один из щенков запустил зубы в подол ее платья и потянул его на себя, оставляя в темно-синей ткани мелкие дырочки, Хуррами лишь негромко рассмеялась и сказала, что щенок очень милый, а платье – изношенное и старое.
– Твое платье совсем новое, оно еще не выцвело, – сказала я ей по пути назад, – а ты, кажется, не придаешь значения тому, что оно погублено.
– Я могу залатать прорехи и прикрыть их вышивкой. Расположение и дружба госпожи Меласадны того стоят, пусть даже платье и новое.
Хуррами медленно перебирала пальцами нитку жемчуга, словно подсчитывая и оценивая каждую жемчужину.
– Моя царица любит со всеми быть в хороших отношениях, и это мудро, царевна.
– Да, это хорошо, – ответила я.
Идя рядом с Хуррами, гладя шелковистую шерсть Лунного Ветра, я раздумывала о том, почему такой сильной женщине, как царица Савская, важно, что о ней думают жены царя Соломона, тем более если эта жена – даже не мать наследника.
Приведя пса обратно к царице, я спросила, могу ли поговорить с ней.
– Конечно, – ответила она, лаская изящную голову Лунного Ветра. – О чем, Ваалит?
Я рассказала ей, как Хуррами приписала заслугу спасения щенка ей, а не себе, и призналась, что не могу понять, зачем такой великой и могущественной царице тратить столько сил на то, чтобы понравиться отцовским женам.
– Для чего тебе это? Разве они не твои соперницы?
– А почему нет? Разве не все мы – сестры под луной? И разве не лучше заводить друзей, а не врагов?
«Да, простая рабыня и та может довести до беды, если зла или обижена», – подумала я, а царица продолжала:
– Я им не соперница, хотя, думаю, никто в целом Иерусалиме не верит в это. – Она со вздохом пожала плечами. – Ну, я не отвечаю за то, что у людей на уме или на языке. Нет, я им не соперница, но они рады думать, что это так. Я – женщина, с которой они наконец могут бороться.
Я не поняла ее, и что-то в ее тоне и взгляде удержало меня от дальнейших вопросов. Я не боялась, что она оставит меня без ответа. Если бы я прямо спросила, она объяснила бы. Но я почему-то боялась услышать ее ответ.
– Так ты добра ко всем из благоразумия?
– Частично – да, – снова улыбнулась царица, – а частично потому, что мирно жить действительно лучше. И еще потому, что мне жаль этих женщин. Очень многие из них несчастны.
Я удивленно уставилась на нее:
– Да что ты говоришь? Как они могут быть несчастны здесь?
Она долго смотрела на меня, положив руки на голову пса, словно благословляя его.
– Действительно, как? – спросила наконец она. – Иди и узнай, Ваалит. И возвращайся просветленной. На чаше весов твое собственное счастье.
И больше она ничего не сказала. Я ушла, уязвленная и заинтригованная, распутывать эту новую загадку, которую она мне задала.
Мне бы никогда не пришло в голову, что кто-либо из моих мачех может быть недоволен таким мужем, как мой отец. Все знали, что царь Соломон мудр и справедлив. Все во дворце знали к тому же, что он добр и щедр. Ко всем женам и наложницам он относился одинаково хорошо. Ни одна из его женщин не могла бы пожаловаться, что другой достался подарок, а ей нет. И никто не мог бы утверждать, что Соломон пренебрегал чьим-то ложем или сыном ради прочих.
Так о чем же могли плакать жены моего отца?
Так я подумала, по-детски беззаботная. Кто в детстве размышляет о печалях и тревогах старших? Но теперь я стояла на пороге, отделявшем девочку от женщины. Раньше я была слепа к тому, что не касалось меня лично. Теперь царица Юга словно сорвала повязку с моих глаз, и я многое начала видеть.
И теперь, глядя своими новыми глазами, я видела лишь горе и тоску в стенах женского дворца. Каждая ссора, каждое злое слово превращались для меня в доказательства разбитого сердца. Но, когда я рассказала об этом царице Савской, она засмеялась:
– Уже лучше, но ты по-прежнему видишь лишь одним глазом. Приходи снова, когда сможешь видеть обоими.
Сначала я ее не поняла. Не поняла я и того, как женщина, известная мне своей добротой, может так спокойно относиться к страданиям, которые я описывала. Но царица Савская до сих пор давала мне лишь мудрые уроки – если мне хватало разума их усвоить.
Поэтому я продолжила изучать Женский дворец так же внимательно, как если бы это был целый мир, пытаясь отыскать пороки и добродетели, которые до сих пор оставались от меня скрытыми. И я начала понимать, что все поступки мужчин и женщин затрагивают меня.
