Когда мне было двадцать лет и я впервые забеременела, когда тест на беременность оказался положительным, я позвонила родителям и сообщила им это радостное известие. Мать пригласила меня к ним в гости на Бротевейен. Я пришла, и мать встретила меня с загадочной улыбкой. Она сказала, что тоже беременна, и сейчас, после всей этой истории с Рольфом Сандбергом, маленький ребенок – как раз то, чего им с отцом не хватает. «Мы с тобой будем вместе покупать малышам всякие вещички, – сказала она, – и гулять с колясками». Когда она сказала это, я поняла, что мне никогда не освободиться. Мать настояла, чтобы мы купили тесты на беременность, и я покорно поплелась с ней в аптеку. Она купила два теста марки «Предиктор», мы вернулись на Бротевейен и помочились в баночки. Если через час на дне баночки появятся голубые кружки, значит, мы беременны, но в течение этого часа трогать баночки нельзя. В гостях у родителей была и тетя Унни. Мать рассказала ей, что мы обе беременны, – вот, мы только что сделали тесты, и они положительные. Тетя Унни посмотрела на нее, на мою не повзрослевшую мать, и сказала: «Да ты же с баночкой нахимичила».
«Да», – созналась мать. С баночкой она нахимичила.
Какой же несчастной она, наверное, была. И не находила выхода. Все пути для нее были перекрыты.
Ларс рассказал мне о своей несчастной бабушке Боргхильд, матери отца. В шестидеятых они жили в Фагернесе, и бабушка Боргхильд много лет с утра до вечера стряпала еду, стирала одежду и прибиралась в доме. Ларс слышал, как однажды вечером, когда ее муж читал на кухне газету, бабушка Боргхильд сказала: «Ну все, я больше не могу. Я уезжаю».
«И куда же ты поедешь, Боргхильд?» – спросил ее муж и улегся на диван.
В воскресенье вечером, за день до встречи с аудитором, я сидела у Клары в кабинете.
«Да уж, Бергльот, – сказала она, – вытянули хвост – так застрял нос».
«Это точно», – согласилась я.
«Это улица твоего детства, – продолжала Клара, – она научила тебя ненавидеть, научила издеваться и быть жестокой, она дала тебе самое сильное оружие, используй его с умом».
«Ладно», – согласилась я.
«То, что случится завтра, – сказала она, – случится лишь раз».
Я поняла: она хочет, чтобы завтра я заговорила о том, о чем не могу говорить.
«Но разве это уместно?»
«Да, если ты ничего не скажешь сейчас, то когда еще скажешь? И если хочешь сказать, то другого случая не представится. Твоя мать тоже может умереть, а ты видела, как внезапно это происходит. Когда еще вы снова соберетесь впятером в присутствии представителя власти? А ведь если его не будет, если рядом не будет свидетеля, то они просто встанут и уйдут, и ты это знаешь, они заставят тебя замолчать, будут кричать и перебивать, и выгонят тебя – и ты это знаешь. Но завтра, в присутствии аудитора, им это не удастся, это твой шанс. Если ты собиралась сказать им об этом, а ты всегда этого хотела, высказать им все и всем сразу, на трезвую голову, без гнева и злости, значит, говорить надо сейчас, верно?»
Я еще ни разу не говорила им ничего вот так, всем сразу. Я вообще высказывалась только Астрид и только когда сердилась или переживала. Если мне и следует раз и навсегда высказаться, выложить все, что у меня на сердце, спокойно и рассудительно, то сейчас самое время. «И случай вполне подходящий», – сказала Клара, потому что моя история тоже связана с наследством, потому что мать выделяет Астрид и Осу – милых и заботливых, близких и готовых помочь, но кто виноват, что нас с Бордом рядом не было и мы не проявляли ни доброты, ни заботы? Почему же мы вели себя иначе? Причиной тому – наша природная холодность или же она стала следствием родительского равнодушия? Почему двое из четверых детей равнодушны, а двое других – добры и внимательны? Может, из-за удивительного смешения генов, о котором Оса говорила на похоронах? Или нет?
Клара была права. Понедельник, четвертое января, – вот мой шанс. Завтра. «Мне это будет полезно», – думала я. Мне так казалось сейчас, третьего января, в воскресенье, когда я сидела у Клары.
Значит, завтра.
«Если я это сделаю, – думала я, – я ничего не испорчу. Хуже уже не будет, все и так вконец испорчено». В январскую весну я не верила. Если мать, Астрид и Оса верят в весну в январе, в оттепель, которая наступит после смерти отца, то это лишь потому, что они не осознают всей глубины своего предательства по отношению ко мне, потому что за двадцать три года, прошедших после разрыва, никто из них не обратился ко мне и не попросил меня рассказать мою версию случившегося. Ничего уже не исправить, это невозможно. Ваза разбивается, ты собираешь осколки и склеиваешь их, ваза вновь падает, и ты опять ее склеиваешь, выглядит она уродливо, но еще способна послужить, она падает в третий раз, твои ноги усыпаны осколками, и ты понимаешь, что ее больше не починишь. Так и со мной. Все было навсегда испорчено. Семью я потеряла.
