Я ехала по берегу Мьёсы, смотрела на красивый зимний пейзаж за окном, высокое небо и яркий свет, от которого все будто плыло, и мне стало легко, почти радостно. Машин на дороге было мало, сияло солнце, и внутри у меня было светло. Я заселилась в почти пустой отель, прогулялась с собакой, выпила в баре пива, заглянула еще раз в мои записи и направилась к театру. Там я беседовала с чудесными людьми, которые желали друг другу только добра, которые и мне желали только добра, по крайней мере, так мне казалось, мы беседовали о том, каково это – наполнять стихи драматизмом и становиться более мудрым. Закончив беседу, я вернулась в отель. Было около девяти, ласковый и темный вечер. Я снова прошлась с собакой, после чего посидела в ресторане – я оказалась там единственным посетителем, но кухня работала, на столе у меня стояла зажженная свеча, я заказала красное вино и смотрела в окно на снег, мерцающий и желтый в свете фонаря, мне принесли заказанную треску, и я совсем успокоилась. Все было позади, я высказала то, что должна была, больше меня ничего не тянуло за душу, на сердце полегчало, и я думала: «Надо же, я дожила до этого».
Спала я крепко, а когда проснулась, в Хамаре было утро – такое же яркое, как предыдущее. Я погуляла с собакой и с наслаждением позавтракала в столовой отеля вместе с тремя остальными постояльцами, – взяла яичницу, фрукты и йогурт и все смотрела в окно на снег и белые холмы на горизонте. Я пила горячий кофе с горячим молоком и читала газеты, доливала кофе, доливала молока и разворачивала другие газеты, растягивала утро. На выходные я никаких дел не наметила, и следующий номер «На сцене» обдумывать пока не требовалось.
Когда я возвращалась на дачу Ларса в лесу, зная, что впереди выходные, когда ехала по почти свободной дороге, мимо белых сугробов, под ярким солнцем, я думала: «Надо же, я дожила до этого».
Антон Виндскев умер, и его многочисленные вещи осиротели. Фиолетовые сапоги Антона тосковали по нему, тосковали все его странные шляпы, которые никто, кроме него, носить не мог. Клара утешала и фиолетовые сапоги, и рыбацкую шляпу, и одежду Антона, и все остальные вещи в его квартире, но они оставались безутешными.
Похоронить Антона планировали в Норвегии, и поэтому одним холодным, печальным февральским днем Клара вернулась домой. На похороны мы пошли вместе. «Это генеральная репетиция наших собственных похорон», – сказала она и погрустнела оттого, что лишь одной из нас суждено побывать на похоронах подруги, а ведь вместе было бы намного веселей. Но такова уж жизнь, точнее говоря, смерть. Клара говорила, что старается освоить искусство утраты. Что если уж этого все равно не избежать, то будем переживать утрату стильно, а киснуть не станем. Клара подсчитала все, что ей довелось потерять за последнее время, невероятно, как она вообще все запомнила – ключи, бумажники, косметички, мобильники, сережки, цепочки, запонки своего покойного отца, квартиры, дачи, кошки, а теперь еще и Антон Виндскев. Уже в этот день, день похорон, она потеряла карточку «Виза», слуховой аппарат и очки, так что Клара не могла ни текста псалмов разобрать, ни речи послушать. Клара осваивала искусство утраты, училась терять стильно и не киснуть, стараясь не испортить сегодняшний день переживаниями об утратах дня вчерашнего и страхом перед возможными потерями дня грядущего, старалась брать пример с полевой лилии и небесных птиц[10], которые послушно повинуются
Мне позвонил Борд. Он спросил, где я, потому что я недавно упоминала, что собираюсь в Сан-Себастьян. Я сказала, что я в лесу, на даче у Ларса.
«Значит, ты в Норвегии?» – Борд как-то натянуто усмехнулся.
Ему звонила Астрид. В отцовском сейфе они обнаружили конверт, на котором было написано, что вскрыть его следует в присутствии всех четверых детей. Борд думал, будто я уже в Сан-Себастьяне, – так он сказал, – но я, получается, еще здесь. Я у Ларса на даче, а значит, смогу приехать на Бротевейен на следующий день, к восьми?
«Да, смогу».
По его словам, Астрид боялась, что содержание конверта как-то связано со мной. Что в письме, которое отец там запечатал и которое следует открыть в присутствии всех его детей, говорится обо мне. Ее страхи я понимала, но думала, что она ошибается.
Борд предположил, что, может, во время войны отец убил кого-то и признался об этом в письме. Такую вероятность мы и прежде обсуждали. Мне казалось, будто в детстве я слышала, что отец убил ребенка, сбил, когда ехал на машине, но позже решила, что речь наверняка шла лишь о незначительных травмах, что он просто сбил его, но не насмерть, и что речь не обо мне, а о другом ребенке.
Борд сказал, что, вероятнее всего, в конверте – ценные бумаги, а может, записка о том, что у отца есть секретный счет в швейцарском банке.
