«Пока в Сараево не прогремели выстрелы, в Европе царил оптимизм», – сказал Бу, только что побывавший в Национальной библиотеке. Чтобы понять современные войны, ему сначала требовалось понять Вторую мировую, а для этого – понять Первую и предшествующую ей эпоху. «До выстрелов в Сараево, – сказал он, – решающие беседы о политике, искусстве и науке велись на международном уровне. До выстрелов в Сараево модернисты встречались в парижском салоне Гертруды Стайн, животрепещущие вопросы обсуждались на международных конгрессах психоаналитиков, а европейцы правого толка самым теплым образом отзывались о сотрудничестве на межнациональном уровне». Крупной войны в Европе не будет – пророчествовали евопейские лидеры, но потом в Сараево прогремели взрывы, началась война, и достижения цивилизации – например железные дороги – упростили передвижение войск, и поезда теперь кормили фронт свежими телами, а усовершенствование многозарядного огнестрельного оружия многократно усилило огневую мощь, и миллионы молодых людей с обеих сторон пали в боях, а весь ужас случившегося поразил европейцев. Но не Зигмунда Фрейда. Зигмунд Фрейд не удивлялся тому, на что способен европеец. По его собственным словам, он понимал всеобщее смятение, так как поддерживал мнение, что крупные народы научились видеть друг в друге общие черты и выработали такую терпимость к различиям, что «чужой» и «враждебный» перестали существовать как единое понятие, и, вполне естественно, что гражданин мира с подобным самоощущением полностью потерялся, столкнувшись с действительностью войны. Реальность сломала сложившееся мироощущение.
«Фрейд пишет, что представления о человеке как существе, способном благодаря разуму и воспитанию искоренить в себе зло, были ложными, – сказал Бу, – психоанализ научил Фрейда тому, что человеческая сущность состоит из инстинктов, что сам по себе человек не добр и не зол. В одном типе отношений он добр, а в другом – зол, в одних обстоятельствах добр, а в других зол. Человеку прежде всего присуще человеческое начало, и в отрицании этой базовой установки кроется опасность. Это слабое место европейца, уроженца западного мира, – рассказывал Бу, – европеец ослеплен триумфом собственной цивилизации и переоценивает силу своих культурных способностей в столкновении с инстинктами». Поэтому ужасы войны приводят его в смятение и изумление, однако, по словам Фрейда, разочарование и удивление не имеют под собой реальных оснований. Европейцу лишь казалось, что он низко пал, – на самом же деле он вовсе не возносился так высоко, как воображал. Европеец просто подавил свою жалкую сущность, и в этом Бу соглашался с Фрейдом. Европеец забыл, что интеллигентность не полностью независима от эмоций и война или войны заставляют спрятанные инстинкты выйти на поверхность. Цивилизация отошла на второй план, люди поверили собственной лжи и чересчур демонизировали врага, европейцы не осознавали, что не защищают свои интересы, а повинуются собственным страстям.
Когда мы ссорились, мать повторяла: «Неудивительно, что на земле все время войны, если даже вы не можете жить в мире».
Мне приснилось, будто мы с пятилетней Тале пришли в магазин со всякими швейными принадлежностями, я сматываю катушки ниток, а Тале вновь их разматывает, и когда я отругала ее, она внезапно отчитала меня в ответ, язвительно, как взрослая, так, что все вокруг слышали, выбранила меня, словно я была худшей матерью на свете. Я не понимала, чем заслужила такую выволочку, такое пренебрежение, а потом Тале сообщила сотрудникам магазина, что я украла несколько катушек, она предала меня и хотела причинить мне боль, и мне было больно, я расстроилась и разозлилась, боялась поступить так, как мне хотелось больше всего, – боялась у всех на глазах выплеснуть злобу, но сдержаться тоже не смогла: я рывком подняла Тале, посадила ее на стул и закричала: «Не смей так разговаривать с матерью!»
Всего одна фраза, болезненный крик, и когда он сорвался с моих губ, я вспомнила, что много раз слышала его в детстве: «Не смей так разговаривать с матерью!»
Тале расплакалась, и я видела, что она по-настоящему обиделась и расстроилась, и мне стало больно за нее, и стыдно, я обняла ее и подумала, что сейчс мы помиримся и вместе поплачем, и я наконец ее утешу. Она уткнулась мне в грудь, и мы немножко посидели так, но затем она вдруг подняла голову и прошипела: «Убирайся!»
Она ненавидела меня. Почему она меня ненавидела, что я ей сделала? Рядом вдруг появился ее отец, и Тале сказала, что она ревнует отца к его женщине.
Я поняла. Я ревновала мать – женщину моего отца. И я злилась на мать. Что она сделала? Ничего. Именно из-за этого я и злилась – она не сделала ничего. Она не видела, а я, пятилетняя, была не в состоянии рассказать про него то, чего она не хотела или не осмеливалась увидеть. Мое отчаяние и причины отчаяния заставили меня ненавидеть ее, потому что мать не в силах была меня защитить.
