Лиза Скочилова загоняла своих непослушных ребятишек на обед, когда из леса вышел мужчина в военном, без погон, с самодельной вересковой палкой в левой руке и с полевой сумкой — в правой. И хотя он, опираясь на палку, заметно хромал, во всей его фигуре чувствовалась командирская строевая выправка. На его худощавом лице блестели темно-синие узкого разреза глаза, с любопытством рассматривающие лесной город, неожиданно вставший перед ним. Непокрытые светло-русые волосы его были спутаны и свисали на лоб. Он постоял минуту и направился к дому Скочиловых. Тем временем Лиза силком затолкала дочь Катю и сына Ваню в двери и из любопытства задержалась, чтобы узнать, откуда и куда следует этот, по всему видно, бывший офицер. «На перевязку», — догадалась она и ступила на крыльцо.
В это время Кедров и окликнул ее. Подойдя, спросил, как пройти к главному врачу. Голос у него чистый. Звук «о» такой круглый и большой.
— Пройти проще простого, — ответила Лиза, почему-то вдруг смутившись, — да дома ее нет. Нынче утром уехала по участку. Ждем завтра к обеду, а то и к вечеру. — И она скрылась в дверях, за которыми раздавался ребячий писк и возня. Когда она, покормив детей, вышла из дому, направляясь в стационар, Кедров, вытянув ногу, сидел на лавочке под кустом жимолости.
— Если перевязать, так я с большим удовольствием, — сказала Лизка не очень ловко. Виной тому было все то же смущение, которое ею овладело при виде Кедрова.
Дмитрий с готовностью поднялся, и Лиза увела его в перевязочную. Тут она чувствовала себя уверенно, пожурила больного за то, что ходит с такой грязной повязкой, а это преступление. А Кедров, приглядевшись к ее осунувшемуся личику, закрасневшим карим глазам, понял, что она вконец замотана домом, детьми и работой, проникся к ней чувством жалости и рассказал кое-что о себе, расспросил о больнице. Что касается Нади, то он лишь спросил:
— Строга или нет хозяйка?
— Строга, строга, — ответила Лиза. — Но строгость ее не зловредная, не глупая.
Лиза сказала, что он может обосноваться у них, раз такое дело, и Кедров, почувствовав облегчение в ноге от перевязки и в душе от участия, часа два бродил по лесу с Катей и Ваней, учил их распознавать голоса птиц, сам подражал им, вызывая у детей восхищение, пока не попалась ему на пути мельница. Увидев ее с высокого берега, он велел ребятам отправляться домой, быстро спустился с крутояра.
Мельница! Она всегда волновала Дмитрия. Еще мальчишкой он впервые увидел на мельнице тайну превращения зерна в муку, крупу, солод. Запах свежей муки и разогретых жерновов всегда радовал его. А шум воды в лотке? А глубинное ворчание наливных колес под полом? А разлетное зеркало пруда и жизнь вокруг него и в нем, жизнь, которая привлекала его еще с юношеской поры.
Старое, но добротное здание мельницы напоминало ладно срубленную башню старинной деревянной крепости. Эстакада на второй этаж — засыпку — походила на подвесной крепостной мост. В узкой горловине затвора зеленые от скользкого мха выдвижные щиты. Они стары, внушительны по размерам и, видать, основательны, если удерживают такую массу воды в пруду. Под ногами дрожала земля, сотрясаемая тяжелыми, гулко работающими жерновами.
Возле мельницы стояли у телег распряженные кони. Несколько человек, с белыми от мучной пыли головами, таскали из помолки мешки и бросали их на телеги. Кедров спросил старика с мучной белой бородой и желтыми прокуренными зубами, далеко ли до верховья пруда.
— Верховья-то? — Старик помедлил малость, соображая, объяснил: — Дак, поди, до самой железной дороги.
— А если на версты, то сколько?
— На версты? — опять переспросил старик. — Ежели считать старицу, то верст шесть наберется…
Кедров поблагодарил и с радостью подумал: «Старица — это же раздолье для водоплавающих».
Дмитрий по мосту перешел на правый берег и нахоженной тропой углубился в лес, который начинался сразу же. Среди мрачноватых елок нет-нет да и блеснет свежая зелень берез, выдадут себя осины стыдливым трепетанием листвы. Где-то посвистывали рябчики. Скрипуче прокричала сойка. Обеспокоенная чечевица никак не уймется со своим вечным вопросом: «А ты Витю видел?..» Значит, тут кустарник. Красный воробей любит такие места.
Старица открылась неожиданно, как все лесные водоемы: продерешься сквозь густые кусты — вот и вода.
Лесное озеро походило на подкову — древняя излучина реки. Великая давно ушла отсюда, спрямив русло. Старица заросла камышом. Берега ее кудрявились ольхой и ивняком. Но чистинка на середине была обширной и мокро голубела под вечерним небом. Дмитрий выбрал высокое сухое место и присел. Верещали над озером неугомонные стрижи. «Чьи вы?» — где-то печально простонал чибис. «Сзывает своих глупышей…» Пронеслась пара куликов и снизилась в заболоченном рукаве. Дмитрий взглянул на небо и увидел застывшего, неподвижного канюка.
Озеро жило…
