— У вас все?
— Извините, я и так наговорила, голова кругом может пойти.
— Ничего, голова у меня крепкая пока что. Говорите.
— Леонтий Тихонович, вы ведь знаете, что у советского здравоохранения профилактическая направленность. Это значит, как я понимаю, не только лечить больных, но и охранять здоровье здоровых. Моя мечта попробовать сделать это на практике. Больница — не просто лечебное учреждение, а учреждение охраны здоровья. А? Понимаете, произойдет некоторое смещение функций… Эта цель увлечет людей, заставит их работать с такой же отдачей, как и в войну. — Она помолчала, видя, как что-то изменилось в Мигунове, и доверительно сообщила: — Леонтий Тихонович, я вам первому высказываю эти мысли. Они, может быть, не совсем ясны. Но опыт войны…
И тут она заметила, как лицо Мигунова с добрыми морщинами вокруг глаз и рта и руки, лежавшие на столе, покрылись пятнами, толстые пальцы стали мелко дрожать. Он встал и оказался выше совсем не намного, чем был в кресле, — наверное, ноги у него очень короткие — и заговорил спокойно, но в этом спокойствии была непоколебимая правда и сила, его правда и его сила. И какая-то естественная, непринужденная назидательность, подавляющая силу и волю другого.
— Девонька, — сказал он, и Надежда Игнатьевна, не любившая такого рода обращение, не успела ему напомнить свое имя и отчество, а он не дал ей и рта раскрыть, заговорил торопливо, будто заученно: — Я знаю, да теперь и чувствую, что вы работали в хорошем, может быть, очень хорошем госпитале. Верю, у доктора Цепкова не могло быть плохого лечебного учреждения, он отменный хозяин, сколько лет был главным в областной больнице. А в госпитале все и на самом деле так, как вы говорите: не больной идет к врачу, а врач к больному. Но ведь, девонька… — Тут Надежда Игнатьевна озлилась и, прервав Мигунова, сказала, что ее зовут Надеждой Игнатьевной, на что Мигунов ответил: — Знаю, голубушка, знаю. Знаю и то, что вас звали чаще майор Надежда. И в госпитале, и у нас уже. Доброе звание. Плохо я к вам, голу… Надежда Игнатьевна, относиться не могу. А то, что вы мне сейчас наговорили, очень и очень огорчительно…
— Почему же огорчительно, Леонтий Тихонович?
— Да потому, что мы тут вроде все дурачки, щи лаптем хлебаем…
— Леонтий Тихонович!
— Да погодите! Ведь военный же вы человек, значит, трезвый, стратегию-тактику знаете. Подумайте, какие вы планы строите? Мы и лечить-то не успеваем. Врачи бегут, удержать их — пряников у нас нет. А вы — охранять здоровых! Да пусть они живут на здоровье, здоровые-то! Зачем мы им докучать станем? А так скажу, по-отцовски: укомплектовывайтесь. До Нового года не займете ставки — отберем. Не мы, а райфо. С райфо разговор короткий: без ножа зарежут. На всякий случай еще скажу, хотя вы это, поди, и сами знаете, что у нас иной раз бывает зима суровая, рамы у вас там старые, без стекол, наполовину фанера, а у Михаила Клавдиевича всегда дров был недостаток. Где-нибудь осенью на бюро райкома будете докладывать о подготовке к зиме. Так заведено испокон веку. Вы уж побеспокойтесь, не подведите. И спасибо, все ж таки заехали, спасибо! Теперь, значит, должок за мной. Но я не задержусь, навещу. Тогда и обсудим ваши конкретные предложения. А врача пришлю. Пока что одного, с Домной Кондратьевной вопрос вчерне обсудим. Наш первый секретарь райкома. Не знаете еще? Ждите. Практиканта обещали. К вам направлю, раз такая беда. А если друзья или подружки есть — зовите. Поддержу.
Надя сидела оглушенная. Как это она не подготовилась к беседе? Мигунов, этот мужичок с крестьянской практичностью и хваткой, мигом обезоружил ее. Спорить, доказывать бесполезно. У него известно загодя: осенью на бюро райкома заслушают, поскольку зима будет и дрова потребуются. Что ж, в другом месте докажу свое, в райкоме, к Цепкову поеду. Она встала.
— Я довольна нашей беседой, — сказала она, вдруг вспоминая Кедрова и разговор с ним: анализировать, обобщать, делать выводы. Надо было с фактами в руках, с выводами, от которых нельзя скрыться. А она пришла с голыми руками.
Мигунов снизу вверх пытливо осмотрел Надю, и глаза его вдруг блеснули не линялой, а настоящей синевой.
— Благодарите? — спросил он с некоторой неуверенностью. — Если первое наше знакомство вышло деловое, вы понятливо отнеслись к моим словам, то это — доброе начало.
— Я поняла вас, Леонтий Тихонович. Но поймите и вы меня: я отступать не буду.
Он подошел к ней, взял за локоть и, как старший, умудренный опытом, посоветовал:
— Главное в работе, девонька, не отрываться от земли. Чем человек тверже стоит на ней, тем он реже падает. А вот чуть не забыл — Домна Кондратьевна вас заждалась. Но сегодня пленум, день у нее загруженный. Постарайтесь попасть к ней в другой день, но не откладывайте, а то рассердите ее. А это кому на пользу? Я же уеду. В селе Пыжи моя постоянная летняя прописка.
Надя вышла из райздрава, одноэтажного зданьица в глубине пыльного двора. День был жаркий и душный — канун страдной поры. От знойного марева побледнело голубое небо.
