— Манефа, — говорит Гоги, и она радуется, что он научился точно произносить ее имя, — почему твоя тетушка Юлия зовет тебя бесшабашной? Что такое «бесшабашная»?
«Вот дура так дура Юлия Серафимовна. Всегда откроет человека, вместо того чтобы заслонить». И говорит:
— Бесшабашная? Сорвиголова, что ли…
— А что такое сорвиголова?
— Бесшабашная!
Гоги смеется: карусель получается. Так повернешь и так повернешь — все равно бесшабашная. Смеется и Манефа, по-новому объясняет:
— Ну, отчаянная.
— А что такое отчаянная? Хочу понять тебя. Я думал, это плохое слово. Думал, так говорят о бывалых девушках. Ты бывалая?
— Бывалая…
— Замужем?
— Какое тебе дело?
— Как какое мне дело? — искренне удивляется Гоги. — Ты пошла со мной по тропе любви, и я все должен о тебе знать.
— Ты и так все знаешь…
— Я ничего не знаю.
— Но ты знаешь, чего ты хочешь. До красоты много охочих.
— Это верно! — Гоги вдруг резко рванул струны гитары, так же резко зажал их рукой, и они гулко ахнули от напряжения. — Если бы я был с тобой вот с самого-самого начала, я охранял бы тебя, я бы никого не видел, кроме тебя, и, если бы увидел, глаза мои ослепли бы сразу.
— У вас все так на Кавказе говорят? Всем говорят? Или тем, кто глуп?
— Зачем глуп? Не надо так думать. Мне больно, когда ты так говоришь. Наша деревня высоко-высоко в горах, а внизу, далеко-далеко, речка бежит. Ее зовут Красная, потому что после дождей вода в ней делается как кровь. Это вода глину приносит, очень красная глина. И село называется, если по-вашему, тоже Красное, а по-нашему — Цхалцитела. Там у нас школа. И вот мы, горные, спускались в Красную долину, вечером шли обратно, и мне нравились девушки, наши, горные, и в долине тоже, но ни одна не нравилась, как ты. Я это уже знаю. Показать бы тебе монастырь Гелати. Он стоит на горе и виден далеко-далеко. Понимаешь, его основал царь Давид-строитель, когда еще нас с тобой не было. Понимаешь? В двенадцатом веке. Помню, как мы, маленькие, прыгали, да? Лазали по камням, развалинам академии, да? Да, да, там была академия. Но мы бы не поехали жить в Гелати, хотя там и похоронен царь Давид. Мы бы жили в Кутаиси. Ты бы знала, какой это город!
Гоги опять вешает гитару на куст, опять берет Манефу за плечи и чувствует, как она вся сжимается от его прикосновения. А Манефе так приятно это, как никогда не была приятна ничья мужская рука. В груди спотыкается дыхание, она хочет глотнуть воздуха и не может, не может и выдохнуть. В эту минуту можно умереть, потому что голова начинает кружиться и сил уже никаких нет, чтобы стоять на ногах.
«Уймись, уймись, пока сама не уймешься, все так будет…»
— Манефа, ты веришь мне?
— Нет, — говорит она.
— Зачем не веришь?
— Я никому не верю.
— А как так можно жить?
— Нельзя, но живу. Спокойной ночи, Гоги!
— Ты уже уходишь? Зачем так рано?
— Ты завтра чуть свет едешь с Надеждой Игнатьевной по участку.
— Откуда ты знаешь?
Манефа молчит: она не хотела выдавать себя, не хотела, чтобы он знал, что она ревнует его к Наде. Вот уже неделю они катаются в пролетке по участку, и Надежда Игнатьевна ни разу не пригласила Манефу с собой. А раньше они друг без друга не обходились.
Оба молчат. Гоги берет ее руку, сжимает.
— Надежда — хороший доктор. Только зачем она такая строгая, вроде и не женщина? Женщина должна быть, как ты. Завтра я скажу, что мне надо в больницу, и мы вернемся рано-рано, пойдем на мельницу и будем слушать, как шумит вода. Хорошо слушать, как шумит вода. Она много-много рассказать может. У нее такой язык, как у ветра, как у метели, как у горного голубя, который воркует на скале. Ты не слышала, как воркует горный голубь?
Она не отвечает: где ей слышать? Глупый же вопрос! И она говорит:
— Какая разница, дикий или не дикий. Все они одинаковы… Зачем ты хочешь разыграть из меня дурочку?
Нет, он не хочет ее разыгрывать, просто он хочет, чтобы она чуть-чуть верила ему. Гоги не избалованный человек, не как другие ребята, которые говорят девушкам что угодно, лишь бы забить им голову. Но Манефа не верит ему, хотя он и не думает ее обманывать. Может, потому и не верит, что он слишком сильно хочет, чтобы она поверила? Она ведь отчаянная, а почему никак к ней нельзя подступиться?
Они распрощались.
Манефа, не зажигая огня, легла спать в платье, лишь сбросив туфли, мокрые от росы. Как и вчера, ей казалось, что она все делала не так, как надо, и что это последняя встреча с Гоги. Почему он должен тратить на нее время, если она поцеловать себя не дает, не хочет, чтобы он обнимал ее? Что-то мешает ей быть самой собой, как раньше… С ним было бы лучше, чем было с другими, он никогда не приходил к ней пьяным, не ломал ей руки, не обзывал последними словами, если она отталкивала его, как обзывает ее Сунцов.
И с тяжелым чувством, что она навсегда потеряла Гоги, Манефа забылась зыбким сном.
А Гоги Вачадзе, веселый и беззаботный Гоги, не позволил себе слоняться под ее окном, а ушел к мельнице по дремучему ущелью дороги и долго еще сидел на мосту, слушая шум падающей со стлани воды.
