Накануне они с Ваней починили старую-престарую бердану, зарядили три патрона — все, что имелось в наличии. Попробовали — обошлось. Кое-какой боеприпас — порох, дробь, капсюли — завернул в промасленную бумагу. У кузнеца купил топор и мало-мальски годный в дорогу нож. Бинокль догадался сунуть в полевую сумку, когда уезжал от Андрея, — теперь пригодился. Жаль, остался в Новограде старый испытанный ФЭД.
Чуть свет они вышли с Ваней из села. Мальчик помог уложить багаж в лодку, столкнул ее в воду. Вздохнул тяжело, но удержался, не сказал, как тянет и его в дорогу. Кедров понял его, похлопал по спине:
— До другого раза, Ваня. Ну, счастливо оставаться! Жди, скоро вернусь.
— Вам счастливого пути!
Кедров прыгнул в лодку, она бестолково закружилась на месте. Усевшись, он опустил весло в воду, утихомирил, направил лодку в протоку.
«Да, что-то исчезает из характера человека с уходом в прошлое тяжелого времени. Психология войны ограничивала свободу поведения. А теперь каждому хочется своего. Но если это свое вступает в спор с общим, с людским? Приказ? А что остается делать?» — так думала Надя под вечер жаркого дня, шагая по знакомой уже дороге в Бобришинский колхоз. Ее возмущало хитрое упорство, с каким доктор Семиградов уклоняется от поездки по участку. Диспансеризация? Придет зима, люди без работы будут скучать. Вот им и развлечение… А сейчас — страда. Людям некогда ждать приемов. Так он говорил, посмеиваясь, и, между прочим, находил среди персонала понимание. Только Анастасия Федоровна и доктор Гоги охотно ездили по деревням, чем радовали Надю. Они обследовали не одну сотню людей и многое узнали об их здоровье и жизни. Складывались новые отношения между медиками и населением. Раньше в больницу обращались хворые. Теперь врачи шли к людям, ко всем без исключения, чтобы узнать, не болеют ли они чем. Без рентгена, без кабинета функциональной диагностики ограничены возможности врача. И все же кое-что для Нади прояснилось. Неожиданно много оказалось больных ангиной. Война, плохая обувь, длительные поездки в бездорожье и стужу на лошадях и машинах… Ангина привела за собой ревматизм и поражения сердца. Часты язвенные болезни. Опять же виновата война — бесхлебица, никакого режима питания. При дружной работе к концу года можно было бы иметь первичную картину здоровья и условий жизни людей. Она понимала, что диспансеризация — процесс непрерывный, но иметь именно первичный материал после многих лет стихийной лечебной работы она считала для себя и для своих коллег высшим достижением. Семиградов каждый день готов вести прием. Считал, что это дает ему популярность и к нему пойдут больные, а не к другим. Но она-то знает, что врача в деревне открывают в своем доме.
От ходьбы ли, от мыслей или от горячего вечернего солнца ей стало жарко. Сапоги бы скинуть… Она стала оглядывать обочину проселка, где бы присесть. Пыль на траве белая — что снег. И совсем уже было приглядела пенек, как услышала позади бряканье идущей машины и, оглянувшись, увидела пыльное облако до неба. Поторопилась отойти подальше с дороги, встать с наветренной стороны. Пройдет машина, тогда и в последний марш-бросок.
Надя села на траву, сняла сапоги и, подгибая пальцы, направилась к дороге по колкой траве. Рассеялось облако пыли, и она увидела невдалеке газик с белым, выгоревшим и запыленным брезентовым верхом. Хотела пройти мимо, но услышала голос. Ее звала женщина, стоящая у стены высокой густой ржи, чуть склоненной в сторону от дороги. В руках ее было несколько васильков: синие головки свисали на длинных стеблях. Женщина явно не собирала букета, а просто так сорвала их. Она шла навстречу Наде, размахивая васильками. Походка у нее была напряженной, будто она преодолевала течение или сильный ветер. На ней темно-синий бостоновый костюм. Жакет застегнут на все пуговицы, и только в свободном вороте виднелся крошечный лоскуток белой блузки.
— Здравствуйте! — сказала женщина напевно, как говорят здесь на севере. — Если по пути — садитесь.
— До Угоров по пути, — ответила Надя, сразу сообщив о цели своего путешествия и выразив согласие. — Только пыльно и жарко в вашем газике…
— И вовсе нет, — ответила женщина, — ветер в лицо, а пыль остается позади. — Подавая Наде руку, представилась: — Дрожжина, Домна Кондратьевна.
Надя пожала крепкую жесткую руку и, прежде чем назвать себя, подумала: «Вот она какая, Дрожжина, хозяйка Великоречья, как ее тут иные называют…» И назвалась.
— Ну вот где мы с вами встретились! Все же настигла вас, неуловимая майор Надежда. — В голосе секретаря райкома слышались и усмешка, и настоящая, хотя и прочно скрытая радость: «Все же настигла». — А ведь только от Леонтия Тихоновича и слышу о вас. Пристально изучает вашу работу.
— Не изучает, зачем такие слова? Подглядывает, как свекор за невесткой. Не знаю, кто из нашей больницы ему докладывает о каждом моем шаге. Узнаю — выгоню.
